Речной князь 7 (СИ), стр. 44

— Дыши, Радко. Теперь твой черёд.

И Радко задышал.

Он вскочил с лавки, будто под ним угли развели, прошёлся по пятачку туда-сюда, потирая руки, — и остановился перед дощечкой с дедовыми царапинами, как воевода перед картой.

— Так, — сказал он совсем другим голосом. — Так-так-так… Батюшка. Дед. Слушайте теперь меня, и не перебивать — ты сам велел по порядку, вот и будет по порядку… Товар у нас — какого нет ни у кого. Стало быть, и продавать его надо не как у всех. Первое это имя. Всякому зелью — своё имя, и чтоб на языке каталось. «Настой дубовый» — тьфу, забыл через шаг. А вот, скажем… — он пощёлкал пальцами, — «Зубная тишина»! А? Купила баба «тишину» — и всей улице расскажет, что купила!

— Балаболка, — сказал Грек, но писало, я заметил, потянул к дощечке.

— Второе — склянка! Зелье никто не видит, батюшка, зелье в брюхе. А склянку — видят! Склянка на полке стоит, к куме приходят — а она сто-ит!.. Значит, для рядов — склянка дорогая, стеклянная, с воском, с печатью. Чтоб её выкинуть жалко было!

— А для бедных улиц — глина простая, — сказал я. — И цена в медяк.

Радко поперхнулся на всём скаку.

— Это… как это — в медяк? — Он поглядел на меня с искренним страданием. — Батюшка. Побойся. Зубная-то — да её ж по гривне брать будут! По гривне, и в очередь встанут! А ты — медяк…

— В рядах — по гривне. Богатым, в стекле, с печатью. А на посаде — то же зелье, в глине, за медяк. — Я поглядел на него. — Себе в убыток. А убыток кроет боярина гривна.

В башне стало тихо. Радко открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Грека — Грек пожал плечами: сам, мол, с ним разбирайся, я его давно бросил понимать.

— Поперёк всякого торга… — начал Радко жалобно.

— Голова. — Бес подал голос со своего сундука, и голос был серьёзный. — А ведь я, кажись, понял… Бедный мужик медяк заплатит — а помнить будет год. И детям расскажет. И как ты кликнешь — он придёт. Так?

— Так, Бес.

— Во! — Гнус аж подпрыгнул. — А я по-своему скажу, по-простому! Вот про кабатчика мне сказывали — первую чарку задаром наливал. Задаром, понял⁈ Все думали — дурак. А к нему полреки ходило, и вторую-то чарку — за куны!.. Хитрю-ющий был мужик, царствие ему…

— Тьфу на тебя с твоим кабатчиком, — сказал Грек. — Тут дело чище… — Дед отложил писало и поглядел на меня поверх дощечки, по-стариковски. — Я, наёмник, на юге видал, как богатые лечатся и как бедные помирают. Через улицу друг от друга… Делай свой медяк. Я варить буду — мне без разницы, в стекло лить или в глину, зелье-то одно… Только уговор такой — на посадской лавке чтоб моего имени не было. А то потянутся ко мне во двор со всякой болячкой — а у меня работа.

— Потянутся к лавке, — сказал я. — На то она и лавка… Волк. Ты чего молчишь? По роже вижу — считаешь.

Волк стоял у косяка, руки на груди.

— Считаю, — согласился он. — Только не серебро… Ты вот что сотворил, Кормчий, понял ли: у братчины — серебро, у Путяты — дружина, у попа — Бог. А у тебя теперь будет то, чего ни у кого из них нет. Тебе всякий двор в этом городе будет должен. — Он покачал головой.

— Именно так, Твердислав, — сказал я. — Теперь доли обсуждаем, и по рукам. Затея моя, знание моё, серебро на обзаведение — тоже моё. Кубы, стекло, обе лавки, всё на мой счёт. Потому — половина моя. Вам по четверти на брата. Тебе, дед, — варить и рецепты в голове держать. Тебе, Радко, — прилавки, имена твои звонкие и счёт… Ну?

— По рукам!!! — Ладонь Радко хлопнула о мою раньше, чем я договорил.

Грек не спешил. Скрёб бороду, глядел на корчагу.

— Половина ему, — проворчал он наконец. — Грабёж… по-учёному обставленный. — И подал руку. — По рукам, наёмник. Только рецепты — в мою голову, писать ничего не стану и подмастерьев к кубу не подпущу. Помру — тогда наследуйте.

— Живи давай. Ты у меня лет на двадцать вперёд расписан.

— Видали? — Дед обернулся к ораве и ткнул в меня пальцем. — Вот так и живу. Помереть — и то по его росписи… Всё, ироды, ступайте. У меня медник, у меня гончар, у меня крышка эта чашей… — Он уже не с нами говорил, он говорил с кубом. — А ты, — палец нашёл Гнуса у самой двери, — ты корчагу-то поставь. Поставь, я сказал. Вот же ж послал бог компанию…

Вышли мы в сумерки. Каменный конец засветился окнами, от реки тянуло прохладой, и позади, в дедовой башне, уже гремело железо — Грек не стал ждать медника до завтра.

— Слышь, Голова, — сказал Бес, когда ворота остались за спиной. — А ведь день-то какой вышел. Утром кузнецам серебро, в обед плотникам, вечером — вон, цельное дело родили… Это ж сколько ты нынче потратил?

— Всё, что потратил, — вернётся впятеро. Торговый день, Бес. Иной торговый день дороже иного боя.

— Во-во, — вздохнул сзади Гнус. — Только после боя хоть добыча, а тут… Слушайте, а ведь никто так и не спробовал, какая она на вкус, основа-то. Может, зря пужают?..

Рыжий молча взял его за шиворот.

— Да иду я, иду!

Глава 20

Утро мы встречали в корчме у торга — той самой, где я когда-то поил сбитнем детскую ватагу.

С тех пор хозяин при виде меня всякий раз молодел лицом лет на десять. Торговля его с того дня пошла в гору, потому что пол-Устья ходило теперь сюда поглядеть, за каким столом сидел Кормчий. А сегодня ему повезло вдвойне — Кормчий сидел живьём, со всей своей страшной свитой, и мирно дул на сбитень.

Свита завтракала. Рыжий ел кашу — вторую миску, по-моему, или уже третью. Бес катал в пальцах ложку и лениво переругивался через зал — потому что в дальнем углу, за длинным столом, сидело моё речное пополнение в полном составе: Жучок со всей командой. Перед каждым стояла яичница.

— … а я говорю — вперёдсмотрящему двойная положена! — доказывал Жучок хозяину, который завис над ними с сомнением на лице. — Спроси хоть у дяденьки Беса! Бес, скажи!

— Положена, — важно подтвердил Бес. — По речному уставу. А палубной команде — по полторы.

— А устав кто писал? — сощурился хозяин.

— Я и писал, — сказал Бес.

Хозяин поглядел на меня. Я кивнул: пиши на меня. Хозяин просиял и понёс ораве хлеба — от себя, для ровного счёта.

— Разбалуешь ты флот, Голова, — сказал Волк, отхлёбывая. — Они уже яичницу по уставу требуют. Дальше что? Жалованье?

— Дальше — вырастут, — сказал я. — И вспомнят, кто их кормил… Ладно. Слушайте, братцы, пока едите. Подобьём, что имеем.

А имели мы, если считать честно, вот что.

Самострелы — заказаны. Соточка с гаком встанет к совету, остальное седмицей позже. Кольчуги — пойдут вдогонку. Спарка — вяжется. Вчера на закате приходил Щукарь, и по тому, КАК он ругался, я понял, что дело идёт хорошо. Дед ругался вдохновенно. Он орал, что бимсы, то бишь поперечные балки, ему привезли кривые, что Клещ с Бугаем тянут найтов, как бабы бельевую верёвку, что Хвощ с Кутырём мешают ему работать, размечая свои орудийные места, и что ежели Кутырь ещё раз скажет «а можно ствол на пядь левее» — то он, Щукарь, в этот ствол Кутыря и зарядит. Потом дед выпил ковш кваса, сказал «а вообче — ладная выходит зверюга, страшенная» — и ушёл довольный.

И медицина теперь — будет. Вот это, к слову, никто из моих пока не понял, а понять им это надо.

— Гнус, — сказал я. — Вот скажи. Вчера у деда — мы чем занимались, по-твоему?

— Знамо чем. — Гнус пожал плечами. — Торговлю затевали. Лавки, зелья, серебро лопатой… Доброе дело, я разве спорю? Только, — он покосился на меня хитро, — я так смекаю, Голова, ты ж не корысти ради. Ты ж чего-то опять удумал, я ж тебя знаю.

— Войну я удумал, Гнус. Ту же самую войну… Вот гляди. — Я отодвинул кружку. — Болт — боевой припас? Припас. А вот тебе в деле плечо просекли. Промыли основой, зашили, через седмицу ты в строю. А не промыли — через седмицу ты в горячке орёшь, а через две мы тебя закапываем и ищем, кем тебя заменить. Только заменить некем — люди на реке дороже серебра, я вам говорил… Так что зелья дедовы — это тот же припас. Раненый, который вернулся в строй, — самый дешёвый боец на свете, потому что он уже выучен.