Речной князь 7 (СИ), стр. 43

Я снял тряпицу с корчаги. Понюхал ещё раз — глубоко, с чувством.

Первач. Мутный, сивушный. Пить его — нельзя и не нужно, зелья для питья я в этот мир привносить не собираюсь. А вот всё остальное на нём…

— Дед, — сказал я. — А ведь ты знаешь, что это у тебя в углу стоит.

— Знаю, — проворчал Грек. — Дрянь у меня в углу стоит. Я ж сказал.

— Про воду жизни слыхал?

Грек замер.

Стало так тихо, что слышно стало, как булькает его забытая реторта. Дед медленно повернулся ко мне, и лицо у него было нехорошее.

— Ты где это слово взял, — сказал он.

— Там же, где всё беру. Слыхал, стало быть.

— Слыха-ал… — Дед повернулся во фронт. Его понесло — я уже знал эту его манеру, когда старика несёт, и перебивать бесполезно. — Он у меня спрашивает, слыхал ли я! Да я про неё, милый мой, слыхал, когда тебя на свете не было! Мне про неё один араб пел — учёный человек, не тебе чета: есть, мол, у ихних мудрецов вода жизни, аль-кохль, гонится из вина, горит синим, мёртвого на ноги ставит, живого от всякой хвори!.. Я, дурак молодой, уши развесил. Я её потом полжизни добывал! — Он ткнул пальцем в корчагу. — Вот эту дрянь палящую — её всякий с кубом добудет, невелика хитрость. А я дальше шёл! Я её по второму разу гнал! По третьему гнал! И что⁈ Та же дрянь, только злее — никакой в ней жизни, одна погибель! Тьфу!.. — Дед перевёл дух и закончил устало, со старой, заношенной обидой: — Брешут твои арабы. Сказка это. Для дураков вроде меня молодого.

— Не брешут, — сказал я. — Вода жизни есть. И стоит она вон в том углу, в твоей корчаге… недоделанная. Ты, дед, до неё не дошёл два шага. Потому что гнал неправильно. Технология у тебя кривая.

— Чего у меня кривое⁈

— Порядок работы. — Я подошёл к его кубу. — Гляди. Ошибка первая. Трубка у тебя горячая — пар по ней летит и половину доброго уносит в воздух. Добро твоё в небо уходило, дед. Пар надо ловить холодом. Крышку — новую сделать полую, чашей кверху, в чашу воду студёную и менять, как согреется. Пар снизу бьёт в холодное — и оседает каплей. Видал по весне капли на погребной двери? Вот. По стенке капля сбегает в желобок, желобок по кромке, из желобка носиком в горшок. Медник с гончаром за день сладят.

Грек глядел на свой куб. Губы его шевелились.

— Погребная дверь… — сказал он тихо. — Пар к холоду льнёт… Мать. Твою. Я ж это тыщу раз… я ж на всяком окне по зиме… — Он рванулся было бежать, но осёкся и уставился на меня. — Стой! А второй раз⁈ Я ж её и через холод пробовал, снегом трубку обкладывал, зимой! Крепче выходило — а дрянь дрянью!

— Ошибка вторая. — Я поднял палец. — Ты, когда по второму разу гнал, — ты всё подряд в горшок собирал, так?

— А как ещё⁈

— А вот так. Не всё в этой воде — вода жизни. Первое, что закапает с холодной крышки, — самый яд и есть. Его убирать надо прочь. Он в другое дело пойдёт. Последнее, что капает, — муть водянистая, слабая. Тоже прочь. А брать — середину. Одну середину, дед. Ты яд с мутью обратно сливал — и дивился, что дрянь выходит.

Грек стоял неподвижно.

Потом сел на чурбак. Потом встал. Потом снова сел — и вдруг грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули склянки.

— СЕРЕДИНУ!!! — взревел дед. — Середину брать!!! Голову — прочь, хвост — прочь!!! Да ж ты ж… да я ж.!!! Я ж её В РУКАХ держал, я ж её сам сварил — и сам же ядом обратно испортил, дурень, ду-урень старый!!! — Он вскочил и понёсся по пятачку, размахивая руками, натыкаясь на сундук с Гнусом. — А араб-то, араб не брехал!!! А я его брехуном… Свечку ему поставлю! Нет, не поставлю — он нехристь… Ну так помяну!!! Стой!.. — Дед встал как вкопанный посреди башни и повернулся ко мне с внезапным подозрением. — А ты. Ты-то откуда знаешь про середину? Этого мне и араб не пел. Этого и на юге не всякий…

— Читал.

— Чита-ал… — Грек поглядел на меня из-под бровей неверящим взглядом. — Знаешь, наёмник, чего я в тебе не пойму? Сам ты с севера, а знаешь то, чего арабы не знают… — Он махнул рукой. — А, не моё дело. У всякого своя корчага в углу… Медника! — Дед хлопнул в ладоши и ожил весь разом. — Медника нынче же! И гончара! Крышку чашей, желобок оловом пропаять, носик… а чашу менять — мальца найму с ведром, у соседа вон мальцов трое, дармоеды…

— Дед. Погоди с медником. — Я сел. — Сперва договорим, что она умеет. А то ты сейчас убежишь гнать — и до зимы тебя не увидим.

— Ну? — Грек нехотя присел на край чурбака, весь уже там, у будущего куба. — Чего она умеет? Араб пел — от всякой хвори…

— Врал наполовину. От всякой — нет. Правда в том, что гниль в ней не живёт. Как в меду, только злее втрое. Рану ею промыть, покуда свежая, — гниль не сядет вовсе. Ни антонов огонь, ни горячка раневая.

— Так. — Дед сощурился. — Это, положим, и араб говорил — они-де раны ею пользуют… Я не верил. Проверю. Ты не думай, я всё одно проверю, на слово мне и Христос не указ… — Он уже тянул с полки вощёную дощечку и царапал писалом. — Раны — раз… На ней же, стало быть, и мази пойдут крепче — она ж вытяжку даст такую, какой вода сроду не даст… растирка от ломоты — это ж не мазь даже, это ж проще… Слышь, наёмник. А травы на ней настаивать — это ж… это ж она из травы всю душу вытянет? До капли?

— Вытянет. И держать будет годами — не скиснет.

— Годами… — Дед застыл с писалом на весу. — Зверобой на ней… полынь… маун-корень… да ей же цены…

— Стоп, дед. Погоди с травами.

Грек поднял голову, недовольный, как всякий мастер, которого сдёрнули с мысли.

— Чего годить-то? Само ж в руки идёт!..

— А ты думаешь, я знаниями просто так раскидываюсь? — Я поглядел на него. — Такому знанию, дед, цена — сундук серебра. Твой араб за него полжизни отдал бы и не поморщился. А я тебе его выложил даром, на стол… Потому что под дело выложил. Под наше с вами дело — твоё, моё и Радково. Всё, что ты сейчас пишешь на дощечке, — мы будем делать и продавать. Не тебе одному в башню, не мне одному в поход — на всю реку.

Грек отложил писало.

— И заметь себе ещё одно, — сказал я. — Я это рассказал без уговора. До всякого ряда, до всяких долей — руки не бивши. Потому что знаю, что ты не обманешь. С иным человеком я бы сперва три дня рядился, а после цедил бы по капле. А тебе — всё и сразу.

Дед помолчал. Поглядел на дощечку, на корчагу, на меня — и что-то в его лице смягчилось.

— Ишь ты, — сказал он ворчливо, но ворчание было уже другое. — Не обману… Знамо дело, не обману. Я, милый мой, за всю жизнь одного человека обманул — себя. Всю жизнь себе брехал, что аква вита — сказка… — Он крякнул. — Ладно. Дело так дело. Сказывай, что делать будем. Только по порядку сказывай, не как ты любишь.

— По порядку. Первое — настойки, товар нутряной, каплями… Зубная: дуб да шалфей на чистой основе. Полоскать, а на худой зуб — каплю. У кого на реке зубы не болят?

Рыжий, подумав, открыл рот и молча ткнул пальцем куда-то вглубь. Бес заглянул и присвистнул.

— Во, — сказал я. — И так у каждого второго… Второе — желудочная: полынь со зверобоем. Брюхом маются все, потому что вода сырая, еда лежалая.

— К полыни тысячелистник добавить, — тут же встрял дед. — Полынь одна — горька без толку, а с тысячелистником она… — он пошевелил пальцами, — она поёт. Проверено… Пиши дальше. Третье что?

— Третье — раневая. Сама основа, чистая, для промывки. Всякому, кто с топором и лодьей живёт.

— И сонное — четвёртым, — сказал дед. — Маун-корень на основе. У меня сонное на воде — неделю стоит и киснет, а на ней… Ты не гляди, что товар тихий. Сонное бабы берут так, что не напасёшься.

— Пятым — растирка от ломоты, на злых травах. Гребцам, плотникам, старикам.

— Перец бы в неё. — Дед почесал бороду. — Есть у меня перец, злющий, арабский ещё… Жечь будет — куда там бане.

Мы накидали ещё с полдюжины — дед вошёл во вкус и предлагал уже больше моего. Дощечка его покрылась царапинами сверху донизу. А Радко всё это время сидел тихо, как мышь при коте, и только глаза его делались круглее с каждой строкой.

Я повернулся к нему.