Речной князь 7 (СИ), стр. 35

Так он думал, пока не прилетела вторая птица.

Прибежал сам голубиный дед, с птицей за пазухой, и по тому, как он бежал через двор, Гриня всё понял раньше слов. Прилетела птица из вестовых, зря их не гоняют.

— Устьинская, батюшка! — Дед вытянул голубя, огладил. — Из тех, что о позапрошлом годе туда свезли. Пришла — крыло сбито, ястреб, видать, рвал… а донесла, умница, донесла!..

Трубочка на лапке была цела, воск не тронут. Гриня срезал печатку ножом, вытянул бересту, развернул на колене.

Писано было мало. Тот человек лишнего не писал никогда.

«Объявился на реке пришлый, родом не ведом. Кормчим кличут. Оружие при нём небывалое: с лодей бьёт огнём и громом, за два перестрела, лодью крушит в щепы с одного удара. Тем Глебов флот и войско кончил под Устьем. Верх реки весь под ним, Изяслав заперт на волоке. Он совет реки собирает, всех под свою руку. После пойдёт вниз. Глотку сулился снести. Град себе ставит, Хлынов кличет, где — таит».

Гриня прочёл. Прочёл ещё раз.

Потом вынул из-за пазухи Изяславов лоскут и положил оба рядом, на столешницу, у окна.

Вот так оно и делается, подумал он. По одной грамотке — врут. Изяслав врёт со страху, устьинский — тот вообще птица тёмная. Долго молчал, к чему заговорил — поди знай. А вот когда двое врут порознь, друг про друга не ведая, и враньё сходится слово в слово — гром, замирённый верх, одна рука над рекой, — тогда, старый, это уже не враньё.

Он посидел, глядя на два клочка.

Сход, значит вся река за одним столом — такого на его памяти не бывало. Реку делили по плёсам, и в том была вся здешняя жизнь. А тут — под одну руку, добром, сходом… Больно быстро.

И город. Хлынов. В протоках, а где — не ведает никто.

Вот это было хуже всего. Гром — оружие, оружие можно посчитать, встретить, отнять наконец. А город — это корень. Пришлый не гулять вышел, не пограбить, как ходят ватаги. Он тут врастал. Своя земля уже крепость, свои люди, а теперь и своя река от верховий до Устья. Быстро он поднялся, как вода на половодье.

И половодье это теперь шло сюда.

— Батюшка… — Голубиный дед всё топтался у двери со своей раненой птицей. — Отписывать чего будем?

— Погоди отписывать. — Гриня свернул оба клочка и убрал за пазуху. Поднялся, расправил спину — спина отозвалась всеми походами разом. — Птицу выходи. Она своё сделала… Ты вот что. Беги на княжий двор. Скажи — Гриня велел: пусть шлют за князьями. За всеми.

Дед моргнул.

— За все… за всеми тремя, батюшка? И за молодым?

— За всеми, — сказал Гриня. — Отгостились по вотчинам. Пора и делом заняться.

Съехались на второй день, к вечеру.

Первым прибыл Борис — сосед ближний, самый богатый из трёх и самый на расходы скупой. Прибыл, по своему обычаю, с обозом, с ключником и с таким лицом, будто его уже обобрали. Молодой Василько прискакал верхами, с одной охраной, — этому не терпелось. А хозяин, князь Давыд, гостей встречал на своём дворе, и Гриня стоял за его плечом, где стоял всегда.

Грамотки читали при свечах, за закрытой дверью, без писцов и без челяди. Читали по кругу, из рук в руки. Изяславову — с ухмылками. Устьинскую — уже без.

А потом началось то, что Гриня знал наперёд, слово в слово, потому что сиживал на таких советах не один десяток раз.

— Да брехня это всё! — Борис бросил лоскут на стол первым. — Изяславу верить — себя не жалеть. Битый пёс, вот и скулит, и нас в свою драку тянет! Гром у него… Сказки! А мы теперь — что? Казну трясти? Рать поднимать? На сказки⁈

— Одна сказка — сказка, — сказал Давыд. — Две сказки в одно слово — уже не сказка. Ты вторую грамотку читал?

— Читал! А кто её писал — ты ведаешь? Верный человек… Кому верный? Може, его на дыбе писать заставили. Може, нарочно нам подкинули — чтоб мы казну по ветру пустили да рать по болотам гоняли, а тем часом…

— А тем часом — что? — не выдержал Василько. Молодой сидел как на углях, и с каждым словом Бориса его поднимало. — Кто нам подкинул, дядя? Кому надо-то? Ты пойми, что писано: Глеба, со всей силой, — нет! Я Глебову дружину видал о прошлом годе — там одних оружных сотни две и лодей изрядно! Куда всё делось за одну весну⁈ А Изяслав? Изяслав, гордец, какого свет не видывал, — нам письма пишет, руку тянет! Его-то кто на дыбе заставлял⁈

— Вот и пусть тянет! — Борис пристукнул ладонью. — Пусть они там наверху друг дружку едят хоть до морковкина заговенья! Нам-то что⁈ Где верх — и где мы! Пока этот… Кормчий ихний… докатится сюда — год пройдёт, два! Може, его свои же и прирежут, ватажники завсегда своих режут! А мы — казну на ветер?..

— «После совета пойдёт вниз. Глотку сулился снести», — сказал Давыд.

Сказал негромко, не поднимая глаз от стола, — и Борис осёкся.

— Вот так, Борис. Не год и не два — через месяц. И не куда-нибудь — на Глотку… — Давыд поднял глаза. — А Глотка — это что? Это мыт наш. Всё, что с Молгвы на Волгу идёт, и всё, что с Волги вверх, — всё через нас, тем и живы. Снесёт он Глотку — и чем кормиться станешь? Товар свой кому возить будешь, когда у тебя над головой чужой гром встанет?.. За Глоткой-то у нас, князья, — что? Плёсы да городки наши. Голые. Другой стены у нас нет.

Стало тихо. Борис сопел, глядя в стол, и считал. Это Гриня видел по лицу, потому что у Бориса всякая беда сперва проходила через мошну и только там становилась бедой.

— Хану отписать, — сказал он наконец. Уже без крика, другим голосом. — Выход платим исправно. Пусть и заступа будет.

— И заступятся, — кивнул Давыд. — Придут, заступятся… и останутся. Орда даром сабель не вынимает, ты Орду знаешь. Поглядят, как мы втроём свою реку удержать не можем, — и спросят: а на что тут вообще князья? Выход мы платим, чтоб они сюда НЕ глядели. Вот пусть и не глядят.

— Тогда стрелочного звать, — сказал Василько.

Молодой выпалил это и сам подобрался — знал, что говорит поперёк. Борис аж развернулся к нему всем телом:

— Кого-о?

— Стрелочного. Князя с Моложина. — Василько заторопился, пока не перебили: — А что? Сила у него поболе нашей втрое, лодьи есть, рать есть. И торг его тоже под ударом — Кормчий этот, думаешь, Глотку снесёт и остановится? До стрелки докатится, до Холопьего торга! Стало быть, и беда общая! Позвать, уговориться, встретить вместе…

— Обчая у него с нами беда, как же, — Борис даже засмеялся, нехорошо так. — Молодой ты ишшо, княже, вот что. Стрелочного позови — он придёт, встанет в Глотке со своей ратью… и назад не уйдёт. Как Орда, только ближе. Мы этот мыт от отцов держим, втроём, — и отцы наши его от стрелочных же и отбили, забыл?.. Сами не удержали, скажет, — ну так я подержу. И будем мы у него мыт свой из милости выпрашивать. Нет уж. Кто помог — тот и в доле, а кто в доле — тот скоро и хозяин. Не звать никого. Сами.

— Сами… — Василько сжал кулаки на столе. — А чем — сами, дядя? Ты слыхал, что писано? У Глеба, сказывали, под две сотни гриди было, а у нас у троих, вместе собрать, — и того не выйдет!..

— Угу, — сказал Гриня.

Все трое повернулись к нему.

Гриня стоял у стены и молчал весь вечер, потому что до сих пор не было сказано ничего, на что стоило тратить слова. Теперь — было.

— Скажи, Гриня, — велел Давыд.

— Скажу. — Гриня отлепился от стены и подошёл к столу. — Оба вы правы, князья, вот что скажу. Ты, княже, прав, что звать нельзя. Стрелочный нам не заступа, стрелочный нам щука в садке. А ты, князь Василько, прав, что в поле нам делать нечего. В поле да на воде он нас съест и не заметит — что втроём, что с ратью, что без… Только воевать, князья, можно ведь и не в поле.

Он взял со стола Изяславов лоскут.

— Вот тут писано: бьёт за два перестрела. Вполовину соврано, положим, со страху-то, — стало быть, за перестрел. Тоже немало… А теперь глядите, что выходит. На воде его никому не взять — то Глеб уже показал. Стало быть, и не надо на воде. — Гриня разгладил лоскут пальцем. — Наши пороки камень с трёхсот шагов кладут и ворота — вдребезги. Видал я у Орды и огненные стрелы. Она воет, огнём плюётся, кони бесятся… А потом — ничего. Привыкли. Отбиваться наловчились. Непобедимого оружия на свете не бывает, князья. Бывает оружие, к которому не готовы. Глеб готов не был — где Глеб? Изяслав готов не был — письма пишет… А мы будем готовы. В том вся разница и вся моя дума.