Речной князь 7 (СИ), стр. 34

— Товьсь!!! — заорали враз Бес, Гнус, Клещ — и следом, восторженным эхом, вся палубная команда.

— Поворот!!!

Я налёг на потесь. «Навь» покатилась носом через ветер — кливер захлопал, обвис, палуба пошла из крена в крен. Бесова троица с воплем перекинула шкот, полотнище щёлкнуло и забрало с другого борта, Клещ переставил шверты, — и лодья легла на новый галс, и пошла, пошла, родимая, уже другой скулой к ветру. На всё про всё — десяток вздохов.

Орава орала так, что с берега, наверно, думали — тонем.

— ТОПЛЯ-А-АК!!! — грянуло с носа страшным голосом. — СЛЕВА ТОПЛЯК, ДЯДЕНЬКА ВОЕВОДА-А-А!!! ЗДОРОВУ-УЩИЙ!!!

Топляк я слышал давно — он лежал в стороне, не на курсе, смирный, как бревно на печи. Но служба есть служба.

— Вижу! — крикнул я. — Добро, вперёдсмотрящий! Так и служи!

Жучок на носу раздулся от счастья до полной шарообразности.

А я стоял у потеси, вёл «Навь» галсами вверх по плёсу и слушал её — ладонью через правило. Чуял как лодья валится на повороте. Как виснет на швертах, кабы не они — сползла б под ветер боком. Как всё её узкое ладное тело держится на воде хитростью, натягом, вечным усилием — паруса против шверта, шверт против течения, я против потеси…

А Санькина пара у отмели стояла. Два корпуса, Кормчий. Два корпуса и мост.

— Санька. — Я подвинулся. — Становись. Держи, как я держал. Почуешь — она сама скажет, куда ей надо. Ты только не поддавайся.

Белый, торжественный Санька взялся за потесь и «Навь» чуть рыскнула, пробуя его, но он удержал.

Хозяйская косточка. Лет через десять забирать парня надо.

Ошвартовались как накатались и всё это время город простоял на берегу.

Сходили мои матросы на вымол уже командой. Жучок нёс себя как хоругвь, Санька шёл последним и всё оглядывался на потесь. У сходней их ждала толпа: мамки, тётки, зеваки в три ряда.

— Та-ак… — Я оглядел строй. — Команда урок исполнила. А после урока что положено?

— Подзатыльник, — со знанием дела сказал кто-то из палубных.

— После худого урока. А после доброго — корм. Гнус! Веди в корчму, какая получше. Столуемся.

Корчма стояла у торга. Она была просторная, под новой кровлей, и хозяин её, завидев, КТО валит в дверь, сперва обмер, потом просиял, потом обмер обратно, потому что следом за мной втекало полтора десятка босой мелюзги, а за ней Бес с Гнусом.

— Сдвигай столы, хозяин, — сказал я. — Сбитня на всех, горячего. Пирогов — какие есть, и чтоб с рыбой были, горячего неси, что есть. Мёду не надо, команде не по чину. И себе налей, за счёт казны. У тебя нынче торговый день, каких не бывало.

Расселись и заняли пол-корчмы. Мужики по углам глядели во все глаза.

Гвалт стоял отменный. Обсуждали поворот — «а как оно ка-ак хлопнет!», — топляк, который с каждым пересказом рос и уже показывал из воды зубы. Санькино стояние у потеси, отчего сам Санька молчал и светился. Гнус завладел дальним концом стола и травил про сомов — судя по тому, как мелюзга там перестала жевать, сомы у него уже глотали лодки целиком.

— Дяденька воевода. — Жучок отвалился от кружки и вытер губы во всю ширь рукава. — А вот скажи. Вот у тебя гром. А на кого ты его наставишь теперь? Глеба-то уже… тово.

— Есть на кого, — сказал я. — Ниже по реке всякого добра хватает.

— А гром у тебя на «Разящем» стоит, да? Мы видали — горбы под рогожей! Два горба! — Жучок для верности показал два пальца. — А на «Нави» пошто нет?

— «Навь» его не снесёт. Она лёгкая, вертучая. Гром — он тяжёлый, да ещё и толкается, когда говорит. Её с него на бок повалит.

— А-а… — Жучок покивал с полным пониманием. — Как Гринька с однодеревки. Он с неё острогу кинул, а она его — буль!

Стол заржал. Гринька, конопатый, покраснел:

— Дык она вертучая была!.. Мы после с Санькой пару и связали! С пары кидай — хоть обеими руками! Она ж не шатается!.. — И, осмелев от сбитня, выдал главное: — Дяденька воевода, а ты б себе тоже пару связал! Как наша, тока большую! Из двух лодей! И ставь свой гром скока влезет — она ж не перевернётся, ей неможно!

За столом стало тихо. Мелюзга ждала, что воевода засмеётся.

А воевода сидел со сбитнем в руке и не смеялся.

Санька — вот кто не выдержал первым. Он вскинул глаза, поглядел на меня поверх кружки и сказал негромко:

— А ведь ты об том ещё у нас на заводи думал. Я видал. Ты на пару ступил, покачал её — и стоишь, и щеришься… Я ещё подумал: чего это он щерится на нашу лоханку.

Умный, зараза. Точно заберу.

— Думал, — сказал я. — И додумал. Спасибо вашей заводи… Так что запоминайте этот день, ватага. Нынче вы не просто на «Нави» ходили. Нынче вы… — я поглядел на их рожи, перемазанные сбитнем, — впрочем, после узнаете, чего нынче. Как по реке пойдёт — вспомните.

— Чего пойдёт⁈ — взвыл Жучок. — Дяденька воевода, ну чего пойдё-от⁈

— Гром узнаешь. — Я допил и встал. — Он у меня громкий… Всё, команда. По домам, пока мамки за вами с хворостиной не пришли. Хозяин! Вот за постой. — Я положил серебро, от которого у хозяина остановилось лицо. — И вот ещё что. Ватага эта будет к тебе забегать. Сбитень им — за мой счёт, покуда серебро не выйдет. А выйдет — скажешь Радко в рядах, он добавит.

Что мне орали вслед — того я пересказывать не стану, а то возгоржусь.

Домой, к Третьякову двору, я шёл уже в сумерках, и в голове у меня — впервые за много дней — было просторно. Задача, что с утра стояла поперёк, легла в чертёж. Два корпуса. Мост меж ними. Мачта на мост, пушки на нос и корму, гребцы по внешним бортам… Оставалось воплотить — а для этого предстоял разговор, который простым не будет.

Щукаря я нашёл во дворе — он сидел на чурбаке у поленницы, строгал что-то. Поднял голову. Поглядел на меня.

И лицо у него сделалось несчастным.

— Так, — сказал Щукарь.

— Щукарь. Я знаю, что мы сделаем с пушками и кораблём.

— Не-е… — Он отложил ножик и заозирался, ища свидетелей. — Не-не-не. Мужики!.. Вы гляньте на рожу его! Я ж как чуял, ещё с утра ёкнуло!.. Он же опять удумал! Опять, всё — пропали!.. — Он обречённо вздохнул и вперился в меня из-под бровей: — Ну. Сказывай, ирод. Чего вязать будем?

— Две лодьи, Щукарь. В одну.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Поглядел на поленницу, будто прикидывая, чем сподручнее меня приложить.

И сказал только одно:

— Ох, грехи мои-и…

Привет, дорогие)

Вот и наступил момент, когда главы пойдут через день, но вы не унывайте. Впереди интересный враг и новые задачи для Ярика.

Глава 16

Воевода Зеленой Глотки

Первую грамотку Гриня к этому утру знал наизусть.

Узкий лоскут тонкой кожи, писанный блошиным письмом, лежал у него за пазухой который день. И уже который раз он вынимал её и перечитывал, хотя перечитывать было уже нечего. Писал верховой князь Изяслав, сам, своей рукой, потому что у ихнего брата тайных дел писцам не доверяют.

Писал князь сдержанно, а сквозь сдержанность пёрло. Завёлся-де на реке пришлый, безродный, у Устья побил Глеба со всей силой — а Глебову силу Гриня знал, силу ту голыми руками было не взять. Возит-де тот пришлый гром в бочонках. Бьёт с воды за два перестрела, лодью рвёт в щепу одним ударом, ни стрела его не достаёт, ни весло не догоняет. Верх реки под ним весь, до последнего плёса. И под конец — предложение от него: сговоримся, соседи. Вы снизу — я сверху. Порознь он нас по одному приберёт.

Гриня письму верил и не верил. Верил, потому что Изяслав — пёс старый, гордый. Чтоб такой первым руку тянуть стал, его сперва надо было мордой в грязь, да ещё и подержать. Стало быть, подержали. А не верил… грому не верил. За свою жизнь Гриня навидался всякого — и огненных стрел у ордынцев, и пороков, что кладут камень в ворота с трёхсот шагов, — но чтоб с лодьи, с воды, за два перестрела, одним ударом? Врёт князь. Со страху втрое врёт. Ополовинить, потом ещё раз ополовинить — тогда, может, и правда останется.