Речной князь 7 (СИ), стр. 36

Давыд глядел на своего воеводу и ждал, потому что повадку он знал — старик никогда не говорил «что худо», не сказав следом «что делать».

— Перво-наперво — Глотка. — Гриня загнул палец. — Он сам сказал, куда ударит, — спасибо ему. Глотку крепить, и крепить не под лодьи, а под его гром. Как — моя забота, завтра выеду сам и решу. Гром его на воде плавает, а берег — берег наш. Сделаем пороки за валами, цепи, ряжи… Пусть-ка он свой перестрел сперва дотащит. Второе. — он загнул второй палец. — Град его, Хлынов. Пришлый — он пока ещё пришлый, а с градом корни пустит. И град тот где-то у нас над головой промеж Устья и Глотки, в протоках. Протоки те наши рыбаки сызмальства знают. Пошлю людей. Пусть щупают рукав за рукавом. Сыщем корень, покуда не заматерел. И третье. — Гриня загнул третий палец. — Изяслав. Гордец, пёс битый, — всё так. А битый пёс лучше всех знает, как кусает волк. Отписать ему ласково: ни да ни нет, — а вести пусть шлёт. Нам наверху даровые глаза нужны.

Гриня поглядел на собственный кулак и опустил руку.

— А рать? — тихо спросил Василько. — Рать-то когда?

— А рать, княже, — когда я про его гром буду знать всё. Сколько их у него. Как далеко бьют по правде, а не по Изяславову страху. Сколько вздохов меж ударами. Чем кормит и где берёт… Вот тогда скажу, где будем берег укреплять и дружину ставить. И стоять они будут там, где его гром не достанет.

Давыд медленно провёл ладонью по бороде. По лицу его расходилось понимание и некоторое спокойствие.

— Быть по сему. Гриня — над всем воинским тебе воля полная. Казна общая, по третям… — он покосился на Бориса, и Борис страдальчески прикрыл глаза, но смолчал. — И чтоб людям его во всякой вотчине была подмога. Всё, князья. Пошумели — будет. Теперь работать.

Расходились молча.

А Гриня ещё постоял над столом, над двумя грамотками. Потом взял устьинскую бересту и перечёл в который раз. Строки ровные, сухие. Ни лишнего слова, ни кляксы страха.

Долго от этого знакомца не было вестей. Он уж и ждать отвык. А человек, вишь, не спал. Человек сидел, где посажен, глядел, куда велено, — и слово его нынче пришло ровно в тот день, когда стало дороже серебра.

Умеешь служить, подумал Гриня с уважением. Дай тебе бог и дальше так — тихо да долго.

Он поднёс бересту к свече и держал, пока не съело последнюю строку.

В Глотку Гриня приехал к вечеру — и валов смотреть не пошёл.

Тамошний воевода, Сбыслав, встречал у ворот со всей готовностью. Они уже и факелы вздули, уже и десятники стояли навытяжку вдоль частокола — веди, гляди, принимай работу. Гриня поглядел на этот парад, слез с седла и спросил только одно:

— Беглые с верху у тебя есть? Что после тамошней войны вниз утекли.

Сбыслав моргнул.

— Дык… есть, как не быть. При посаде осели, душ десятка два. Кто грёб у Глеба, кто с застав его… Побираются больше да рыбачат. А что с них? Голь.

— Голь, — согласился Гриня. — Вот голь мне и надобна. Избу истопи, квасу поставь, хлеба. И веди их ко мне по одному. Валы твои никуда не денутся, а эти — народ летучий: нынче здесь, завтра ищи-свищи.

Первым привели мытаря с сожжённой заставы — и толку с него вышло на ломаную медяшку. Мужик пал на колени ещё с порога и дальше выл. Гром небесный, кара Господня, огонь с воды, чёрный корабль о двух горбах, а на нём — сам, не к ночи будь помянут… Гриня слушал, кивал, дал договорить до конца. В вое тоже бывает зерно. Два горба — это он запомнил.

— Два, говоришь, горба? Не три, не пять?

— Два, батюшка, вот те крест, два!..

— Ступай. Хлеба возьми у порога.

Вторым сел купчик — молодой, тёртый, из тех, что в Устье пережидали осаду и глядели бой со стены. Этот не выл. Этот, наоборот, рассказывал с удовольствием, как рассказывают понравившуюся страшную сказку, — и Гриня его не торопил, только поворачивал.

— Далеко ль бьёт — сам видал или люди сказывали?

— Сам, батюшка, своими глазами! Со стены ж всё как на ладони. От корабля до Глебовой лодьи… ну… — купчик прищурился, прикидывая честно, — перестрела полтора было. Може, чуть боле. И — в скулу ей, только доски брызнули!

Полтора перестрела. Гриня отложил на счётах в голове. Изяслав врал ровно вполовину, как порядочный.

— А меж громами что? Долго ли?

— А вот это, батюшка, самое чудно́е и есть! — Купчик даже подался вперёд. — Гром — он ведь не подряд бьёт. Ударит — и молчит. Долго молчит! На корабле возня какая-то, копошатся у горба, — а потом уж сызнова. Я так скажу: покуда молчал, я б со стены до рядов добежал и назад воротился.

— Добежал и воротился… — Гриня прикинул купчикову резвость. — А копошатся — как? Что делают-то?

— А не видать со стены. Суетятся. Человек пять при горбе, и вроде… — купчик пошевелил руками, — вроде как пихают в него чего-то. Как в печь заслонку.

Пихают. В печь. Стало быть, кормят с морды, не с зада, и кормёжка долгая. Гриня отложил и это.

А третьим привели гребца.

Мужик вошёл боком, сел на самый край лавки и в глаза не глядел. Крепкий ещё мужик, жилистый, а глаза — как у деда. Такие глаза Гриня видал у тех, кто из сечи выполз последним. Грёб на Глебовой лодье, на той самой куче, что шла на прорыв. Выплыл один с борта.

Говорил он тихо, глядя в стол, — и вот от этого ровного голоса даже у Грини, полвека резни повидавшего, тянуло холодом по хребту.

— … перву лодью взяло — мы ишшо гребли. Голова велел — навались. Навалились. Вторую взяло — ну, тут уж кто куда… А я чего. Я грёб. Грести велено — я грёб. — Мужик помолчал. — Опосля нашу взяло. В скулу, понизу. Она не потонула даже — она, батюшка, кончилась. Была лодья — и щепа поплыла. И Митяй поплыл… по кускам…

— Вздохи меж громами считал? — спросил Гриня негромко.

Гребец поднял глаза — впервые за разговор. И в глазах его мелькнуло что-то вроде удивления: как узнал?

— Считал, — сказал он. — Как в воде висел, за доску держамшись, — так и считал. Молитву прочту — не бьёт. Ещё прочту — не бьёт. На третьей — бьёт… Богородицу читал. Не скороговоркой, по-людски.

Гриня прикинул. Три «Богородицы» по-людски — это… это сотня вздохов. Долго. Ох, долго. За сотню вздохов гружёный насад полперестрела пройдёт. А конный по берегу — втрое.

— Добро, — сказал он. — Последнее спрошу. Дым. После грома дым — велик ли?

— Велик, — сразу сказал гребец. — Бело-сизый, горой. Корабль ихний после каждого грома сам в дыму сидел, покуда не снесёт… — Он вдруг криво усмехнулся. — Я под тем дымом, батюшка, и выплыл. Кабы не дым — стрелами бы добрали. А в дыму — им же самим ни зги не видать.

Гриня посидел, глядя на него.

— Как звать?

— Окунём кличут.

— Вот что, Окунь. Побираться кончай. Пойдёшь ко мне — корм, кров и куны. Дело найду… по твоей части.

— Это по какой же? — Гребец смотрел устало, без надежды. — Грести, что ль?

— Помнить, — сказал Гриня. — Ты, брат, из всех, кого я нынче слушал, один смотрел, а не пужался. Такие мне надобны.

Отпустив его, Гриня долго сидел один. Свеча оплывала, за стеной ходил и не решался войти Сбыслав со своими валами.

А на столе, на вощёной дощечке, костяным писалом было выдавлено столбиком:

Громов — два. Бьёт с воды, понизу, в борт. Полтора перестрела. Меж громами — сотня вздохов с гаком. Кормят с морды, впятером. После грома сам слепой в дыму.

Гриня перечёл столбик. И под ним, помедлив, выдавил ещё одну мысль, самую главную из всего, что он узнал за вечер:

Бьёт всегда первым. Готовым его не встречал никто.

Вот и вся его сила, подумал Гриня, накрывая дощечку. Ну что ж. Кто-то ж должен быть первым.

И пошёл наконец глядеть валы.

Глава 17

В горницу Щукарь входил, как на собственные похороны.

Стол у Третьяка был длинный, на всю ораву, — и орава уже сидела, ужинала. Волк с Лыком в углу, Хвощ с Кутырём о чём-то своём пушкарском болтали, Клещ с Бугаем над горшком каши, Гнус, Бес… Я расстелил бересту поверх хлебных крошек, придавил углы кружками, и разговоры за столом стихли сами. Ораву мою не проведёшь, орава чует закладку нового дела, как собака грозу.