Речной князь 7 (СИ), стр. 33

Пусть глядят. Дети — они чуют нутро. Их не обманешь ни грамотой, ни славой. Собаки и дети — лучшая разведка на свете.

— … а вот и не знаешь, где у нас раки с кулак! — Белобрысый — прозвали его, как выяснилось, Жучок, и это многое объясняло — уже распоряжался экскурсией. — А мы знаем! Показать? Тока это на отмели, за старыми мостками, там наша заводь! Айда, дяденька воевода! Там у нас и флот!

— Флот? — сказал я. — Ну, раз флот — веди. Флоты — это по моей части.

И меня повели.

Заводь у них была справная — за гнилыми мостками, ниже города, где берег выполаживался в песок. Тут ими было обжито всё. Кострище организовано, шалаш из старого паруса, вешала с пескариными снизками. А у самой воды стоял флот. Плотик из четырёх брёвен. Долблёнка-однодеревка, латаная чем попало. Ещё долблёнка, поменьше, с обломанным носом. И — я даже шаг придержал и всмотрелся — катамаран.

Две долблёнки стояли борт о борт, в локте друг от друга, и поперёк, через оба борта, были прикручены лозой две жерди. На жердях — щелястый настил. Вязка корявая, детская, лоза кое-где уже пополам, — но это был именно катамаран. Два корпуса под одной палубой.

— Это Санькино! — Жучок проследил мой взгляд и заторопился отдать должное. — Санька вязал, с братом! Во, он сам!.. Санька, иди сюда, не боись! Дяденька воевода флот глядит!

Санька оказался постарше прочих — лет двенадцати, крепенький, руки в ссадинах, глаза из-под чёлки волчонком. Этот вперёд не лез и восторгов не орал. Хозяин.

— Сам вязал? — спросил я.

— Ну. — Он шмыгнул носом. — С Гринькой.

— А почему две связал? Одной мало?

— Дык одна вертучая. — Санька поглядел на меня как на непонятливого. — С одной какая ловля: привстанешь острогу кинуть — она из-под тебя и уйдёт, наплаваешься… А с двух вязаных — хоть пляши. Мы с Гринькой вдвох встаём, с острогами, и хоть бы што. Она не шатается вовсе.

Не шатается. Вовсе. Никак.

— Погоди-ка, — сказал я.

И ступил с песка на настил.

Он скрипнул под сапогом. Я перенёс вес до конца. Потом качнулся вбок, нарочно, всем телом, — так, что однодеревку давно бы уже перевернуло к лешему.

Пара стояла.

Она даже не шелохнулась толком — повела бортами на палец и встала, как мостки. Два корпуса держали друг друга, и ширина меж ними работала лучше всякого балласта. Я стоял на связанных лозой долблёнках — а под подошвами у меня была палуба. Твёрдая орудийная палуба, которой не хватало моим пушкам.

Вот тогда до меня и дошло, что не лодья мне нужна.

Два корпуса. Мост между ними. И ставь на тот мост что хочешь — хоть пушку, хоть две, хоть кузню с наковальней: отдача уйдёт в разнос бортов. Перевернуть такую посудину — всё равно что перевернуть ворота. А развернуть на месте… правый борт гребёт, левый табанит…

— Дяденька воевода? — осторожно спросил Жучок. — Ты чего?

Я стоял на Санькиной паре и, кажется, улыбался во всю пасть.

— Добрая вязка, Санька, — сказал я. — Самая добрая на всей реке. Ты даже сам не знаешь, до чего добрая… — Я сошёл на песок. — Так. Ватага! Раков ваших я поглядел, флот принял. Теперь мой черёд. На «Нави» кто из вас бывал?

Стало очень тихо. Даже вода у отмели, по-моему, притихла.

— Ы… — сказал Жучок.

— Понятно. Значит, так. — Я повернулся к ивняку за мостками и набрал воздуху: — БЕ-Е-ЕС!!!

Над отмелью шарахнулись голуби. Ивняк постоял тихо, потом вздохнул, зашуршал — и выпустил Беса. Шёл он с недоеденным пирогом и со всем достоинством, какое можно сохранить, когда тебя выудили из кустов, как кота из погреба.

— Я тебя, помнится, домой отправлял, — сказал я.

— А я домой и шёл. — Бес откусил от пирога. — Кругами… Ты ж один пошёл думать. А ну как тебя думы одолеют? Кто отбивать будет?

Детвора глядела на него во все глаза. Из кустов, средь бела дня, вышел тот самый Бес, который полсома доел.

— Ладно, отбивальщик. — Спорить с ним было и лень, и не за что: службу нёс. — Гляди какое у нас пополнение. Ватага речная, полтора десятка душ, при своём флоте. Просятся на «Навь». Дуй за Гнусом, Клещу скажи — пусть готовит. Прокатим.

Что тут началось — того я описывать не возьмусь. Скажу одно: так не орали, по-моему, даже когда я сундук на площади открыл.

К «Нави» ватагу вели строем.

Строй, положим, был так себе — он визжал, толкался и наступал сам себе на пятки, — но Бес шёл впереди с таким лицом, будто ведёт полк на смотр, и требовал держать шаг. У сходней орава встала намертво.

— Это чего… — Жучок задрал голову на мачты и забыл закрыть рот. — Это нам… туда?..

— Туда, туда. — Гнус уже стоял наверху, у борта, и цвёл, как майский куст. Его я мог бы и не искать — он слышал такие дела за версту. — Заходи по одному, не толпись!.. Ноги вытирай! Тьфу, то есть не вытирай, босые ж… Ну заходи как есть!

Взошли. Сбились кучей у мачты, трогать ничего не смели — стояли и крутили головами, как галчата в гнезде: канаты, блоки, свернутые паруса, бочонки под рогожей у носа…

— Так, ватага. — Я вышел перед ними, и визг кончился сам. — Слушай сюда. Кататься возят мешки с репой. Вы — не мешки. Пойдёте командой, каждый при деле. Кто урок исполнит — тот, стало быть, на «Нави» ходил. Кто под ногами будет путаться — тот на «Нави» валялся. Разница ясна?

— Ясна-а!.. — грянуло вразнобой.

— Тогда разбор. Ты, ты и ты, кто покрепче, — к Бесу, на переднюю верёвку. Зовётся кливер-шкот, тянуть и травить по слову, самим не трогать. Вы двое — при Клеще, к швертам: глядеть, что он делает, подсоблять, куда покажет. Остальные — к Гнусу, палубная команда: что скажет, то и делать бегом… Жучок!

— Я!!! — Жучок вытянулся так, что аж привстал.

— На нос. Вперёдсмотрящим. Урок такой: глядеть вперёд и орать всё, что видишь на воде. Топляк, лодка, мель — орать сразу и громко. Сможешь громко?

По роже его было видно, что спрашивать Жучка, может ли он громко, — это как спрашивать реку, мокрая ли она.

— Санька.

Санька вздрогнул.

— Со мной. На корму, к потеси. — Я поглядел, как у него медленно, до ушей, доходит. — Руки у тебя правильные, вязку твою я видал. Поглядим, каков ты у правила.

Вот теперь он дошёл. Побелел, сглотнул — и пошёл за мной на корму такой походкой, будто ступал по церкви.

— Отдать концы! — Клещ на вымоле сбросил петли со столбов, взбежал по сходням, и сходни втянули. — Готово, Кормчий!

— Передний ставить!

Бес со своей троицей навалился, передний треугольник пополз по штагу вверх, забрал ветер — и «Навь» повела носом от вымола сама, без единого весла. По ораве прошёл общий судорожный вздох.

— Быка!.. Косой!

Захлопало, выбралось, встало. Ветер лёг во все три полотнища, палуба чуть накренилась — детвора вцепилась кто во что, — и «Навь» пошла. Против течения, наискось к ветру, набирая ход с каждым вздохом, и вода зажурчала вдоль бортов.

А ветер-то дул с низовий. Нам в скулу, почти в лоб.

Я оглянулся на город. Так и есть: берег останавливался. Плотники на посадских срубах бросили топоры. У вымолов копился народ. Корабль шёл против ветра без вёсел — на глазах у всего Устья, которое такое видало один раз, издали и в дыму.

— Дяденька воевода… — Санька стоял рядом с потесью и смотрел на паруса не отрываясь. — А… как? Ветер же ж навстречь. Так же ж не бывает. Никто так не ходит.

— Никто, — согласился я. — А мы ходим. Гляди сюда. — Я кивнул на грот. — Парус ветру не стенка. Парус ему — крыло. Ветер по нему течёт, как вода по лопасти, и тянет вбок. А шверт, — я кивнул на борт, где Клещ со своими подручными держал снасть, — вбок съезжать не даёт. Вот меж двух этих сил лодья и выжимается вперёд, наискосок. Как семечко из пальцев. Понял?

Санька помолчал, шевеля губами. Видно было, как оно у него укладывается.

— Наискосок… — сказал он. — А прямо супротив, стало быть, никак? Только змейкой?

— Только змейкой. Она галсом зовётся… И сейчас как раз будет поворот. Держись. — Я возвысил голос: — К повороту стоять!!! Шкоты — товьсь! Клещ — правый шверт!