Речной князь 7 (СИ), стр. 31

— Принял. — Я сказал это на всю площадь. — А теперь слушай меня, отец. Дар на дар — так ведь у вас положено?..

Я достал из-за голенища сапога небольшой нож в ножнах.

— Вот. — Я вложил нож в ладонь — лопатищу, где только что лежала птица. — Сыну твоему. Первый нож мальцу — отцово дело, ну да ты тут работал, так что я подсоблю. Скажешь — за отцову работу. Порт вон стоит, его руками ставлен… — Я кивнул на вымолы. — А птицу новую в дороге вырежешь. Три дня тебе на сборы да неделя ходу — как раз поспеешь. Ты в первом караване, я распоряжусь.

Бородач стоял и глядел на нож. Потом рука его медленно, бережно сжалась.

Он шмыгнул носом и спрятал глаза, чтобы никто не видал.

А в глубине толпы кто-то затянул песню. Я не понимал в ней ни слова, но понимал её всю. Такие песни по всей земле поют о доме.

Я тронул Судимира за плечо, и мы пошли с площади.

До амбаров шли молча. Судимир сопел, сморкался и косился назад, где над площадью так и стояла песня. Потом отдышался и заговорил — нарочито казённо, чтоб, по-моему, самому не зареветь:

— А по казне-то как вовремя выходит, батюшка воевода… Орду ртов каждый день кормить, харча нужно прорва прорвой. На посад и трёх сотен хватит за глаза. Я уж всё прикидывал, как тебе это половчей сказать, — а ты возьми да сам реши.

— На то мы и работаем вместе, чтоб прикидывал… Ну, выкладывай. Что там у тебя с погорельцами?

Судимир крякнул и разом увял.

— А вот про то, батюшка… Докука есть. Ты сперва сам погляди, своими глазами. А после уж серчай.

Докуку я услышал раньше, чем увидел.

От порта посад начинался широкой расчищенной полосой — пожарище свезли, землю выровняли. За полосой стоял добрый посадский гвалт в полсотни глоток, который слыхать за версту и в котором ни слова не разобрать. Работы слышно не было. Ни топора, ни пилы — один ор.

— Вот, — горько сказал Судимир. — Вот так с самого утра. Третий день.

Посреди пожарища, у сваленных штабелями брёвен, кипела толпа. Погорельцы орали друг на друга и на Судимирова тиуна, тиун орал в ответ и тряс берестой, а поодаль уже скучали вернувшиеся вильцы. Они сидели на брёвнах рядком и глядели на этот ор, как на чужую свадьбу. Работа стояла. Среди пустыря торчали три сруба-начатка — один тут, другой саженях в десяти, третий боком к обоим. По этим трём начаткам всё было понятно про остальное.

— Не идёт стройка, батюшка, — частил Судимир, поспевая за мной. — Кажный на своё печище лезет! Где у кого деды сидели — туда и тычет: тут ставить буду, и весь сказ! А там же ж опять всё впритык выходит, клеть на клети! Я тиуну велел не давать лесу, покуда не уговорятся ставиться по-людски, — дык они и уговариваться не желают! Орут. Третий день орут, лес лежит, вильцы сидят…

Нас увидели.

Ор просел, толпа развернулась, и от неё уже спешил навстречу сухой, как жердь, старик с палкой. По тому, как раздавались перед ним свои, ясно было, что это голова здешний, заводила.

— Воевода! — Старик поклонился в меру, с достоинством, и палкой тут же указал на тиуна: — Вот! Сам погляди, батюшка, на управу твою! Лесу не дают! Погорельцам — лесу не дают! Мы люди смирные, подать платим, супротив тебя не шли и не пойдём… А только этот вот, — палка ткнула в тиуна, — велит нам ставиться не по-нашему! Рядами велит, как горох на грядке! А у меня тут, — палка развернулась и упёрлась в один из начатков, — прадедово печище! Тут пращур мой сидел, тут отец жил, тут и я лягу! И Гришка вон на своём ставится, и Митрохины на своём! Испокон так! Скажи ему, батюшка, — пущай лесу даёт да не мудрит!

— Как звать тебя, отец?

— Мокеем кличут.

— Ладно, Мокей. — Я оглядел толпу — она подтянулась вся и дышала мне в лицо ожиданием. — Спорить с тобой не буду. Печище прадедово — свято, тут ты прав… Одно спрошу, при людях. Пожар-то помнишь? Не старый, а этот, весенний.

Мокей потемнел.

— Как не помнить. Всё моё там сгорело.

— А расскажи, как горело. С вашего конца. Долго?

Он поглядел на меня с подозрением, но вопрос был честный, при народе, и ответил он честно:

— Чего там долго… Единым духом взялось. От Гришкиной клети занялось — и пошло по клетям, поверху, по сенцам… Тесно ж у нас. Оно ж всё смыкается, двор ко двору…

Он договорил и сам услышал, что сказал. Замолчал, и толпа за ним примолкла тоже.

— Тесно, — повторил я. — Смыкается. Единым духом… Вот про то и весь спор, Мокей. — Я подошёл к штабелю, выдернул из него жердину и пошёл по пустырю. — Тиун твой не мудрит. Тиун мою волю ждал, а воля вот она, глядите все… Улица пойдёт так. — Жердина прочертила по золе длинную борозду. — Широкая, чтобы двум возам разъехаться. Не для красы так делается. Если пожар случится — к нему с бочкой подъехать надо, а не через три забора сигать. Дворы — вдоль неё, и меж дворами разрыв в три сажени. Тоже не для красы, а потому что через три сажени огонь поверху не перескочит. Сосед сгорит — ты останешься. Тут, — я крестом отметил перекрёсток, — колодец. И через два двора на третий — ещё. Чтоб вода была под рукой, а не в реке за версту… Вот и вся моя грамота, Мокей. Я вам не горох на грядке рисую. Я вам рисую посад, который не сгорит, если полыхнёт одна изба.

Тишина стояла — только жердина шуршала по золе.

— А печище… — Мокей смотрел на борозду, и палка его вяло тыкалась в землю. — Печище-то как же? Прадедово?..

— А вот как. Улицу я кладу по земле, а не по дворам — гляди, твоё печище аккурат в линию попадает, двор твой тут и встанет, только вдоль, а не углом. У кого печище в разрыв угодит — подвинется на две сажени, земля вся тут, никто её не отымает. Деды твои, Мокей, не дурней нас были, но тут дома испокон строились как бог на душу положит. А коли всё сгорело, то зачем повторять?

Мокей жевал губами. Толпа молчала и глядела — кто на борозду, кто на него.

— И для скорых добавлю. — Я поднял голос. — Кто по этой черте ставится — тому лес со склада без счёта и вильцы в помощь, артелью, за счёт стройки: седмица — и сруб под кровлей. Кто поперёк черты — тот сам себе артель, потому что ваши хотелки повторять у нас никакого серебра не хватит. Всё. Думайте.

— Дык чего думать-то… — Из толпы вылез давешний молодой, чубатый Гришка. — Мне б под кровлю до холодов, а на каком боку сруб стоит — мне без разницы!.. Пиши меня, тиун, по черте!

— И Митрохиных пиши! — заорали сзади. — И нас!.. А колодезь когда⁈ Колодезь-то первым делом!..

И толпу прорвало, но уже по делу. Орали про лес, про очередь, про то, чей двор первей, тиун тонул в народе со своей берестой, и вильцы у штабелей поднимались с брёвен. А Мокей всё стоял над бороздой. Потом крякнул, провёл палкой вдоль моей черты — проверил, ровно ли, — и повернулся к своим:

— А ну, тихо!!! Раскудахтались!.. — И толпа заткнулась. — Перво-наперво — колодези, воевода верно указал! Гришка! Бери своих, за лопаты!.. А ты, мил человек, — это тиуну, совсем другим голосом, — ты дай-кося сюды свою бересту. Будем глядеть, кому где становиться. По черте.

Мы с Судимиром пошли прочь, и Судимир сиял, как надраенный котёл.

— Ох, батюшка… Я ж его третий день!.. А ты его собственным пожаром, да при всех…

— Не пожаром, Микулич. Уважил, выслушал, посчитал. Мужика ломать нельзя — упрётся. Мужику считать надо… Ну, где там твоя уха? Заслужили, кажется.

Уху ели тут же, на посаде, за длинным артельным столом. Я за ухой рассказал Судимиру про сход реки, что соберётся в Устье к межени. Судимир ел, кивал, ужасался и на глазах составлял в голове списки: кого встречать, где селить, чем кормить. А после ухи мы с Путятой поднялись и пошли к братчине.

Глава 15

Гордята вскипел, не дав мне сесть.

— Явился!.. — Голос его скрипел, как несмазанная дверь, и дверь эту нынче рвало с петель. — Нет, вы поглядите на него! Ты что ж творишь-то, воевода, а⁈ Казну — черни! Сундук серебра — на площадь, толпе, не спросясь, не сказавшись, через нашу голову! Да в этом городе всякая гривна через эту горницу ходила! Всегда! А он — сундуками, при народе, как… как скоморох на торгу!