Речной князь 7 (СИ), стр. 30

— Не, — сказал Гнус, подумав. — Не возьмусь. Он хоть и тощий, а земля у реки тяжёлая, мокрая… Пущай Рыжий.

Рыжий, не поднимая головы от ремня, показал ему кулак.

— Устье!!! — заорали с носа. — Устье открылось!!!

И вся палуба полезла к правому борту.

Я довязал узел, хлопнул Беса по здоровому плечу — долечён, сиди — и прошёл на нос.

Устье было не узнать.

Там, где недавно чернели горелые мостки да торчали наскоро вбитые сваи, стоял порт. Вымолы шли вдоль берега один за другим, рубленные вчистую, с отбойными брёвнами по срезу. За ними поднимались амбары — четыре под кровлей, пятый в стропилах. И весь берег шевелился. Катали бочки, носили лес, и стук топоров висел над водой, как дятловый гомон по весне.

— Ух ты ж… — Гнус протолкался к борту и заморгал. — Это когда ж успели-то⁈ Мы ж всего ничего проплавали!

— Толпа рук, Гнус, за короткое время горы своротят, коли их кормить и по-людски относиться.

— Дык я ж не спорю… — Он всё моргал на амбары. — А у нас, помнишь, баню всё переделать собирались? Так и не собрались ведь.

— То-то и оно.

«Навь» подваливала к среднему вымолу. По вымолу уже спешил Судимир Микулич. То ли здесь околачивался поблизости, то ли предупредил его кто. Узнал я его издали, по бороде и по походке. Голова устьинский ходил скоро, вперёд животом, и двое писцов с берестой поспевали за ним рысью.

Начал он, сходней не дождавшись:

— Батюшка воевода! Дождались, слава те господи!.. Порт принимай: вымолы стоят все, амбары под кровлей, пятый к пятнице докроем! Соли принято четыреста кулей, воск идёт, купцы вниз пошли — трое уже, мыто взято, всё писано! — Он спохватился и всплеснул руками: — Да что ж я тебя на ветру держу-то! Столы накрываем, батюшка! Уха стоит, пироги, медовуха свежая!..

— Погоди с пирогами, Микулич. — Я сошёл на вымол и огляделся. Вблизи работа была ещё лучше, чем с воды. Пазы тёсаны чисто, сваи в ряд, как зубы. — Столы — вон им. Гнус! Принимай хозяйство, веди народ столоваться.

— Это мы враз! — обрадовался Гнус. — Микулич, отец родной, показывай, где уха! Мы после реки — знаешь, какие едоки? Ты таких и не видывал ещё!

— А мы с тобой ногами пойдём, Микулич. Дела глядеть. Наглядимся — тогда и уха… И вот что. Первое дело, поперёд всех прочих. Вильцы строевые нынче где — на посаде?

— На посаде, батюшка. Где ж им быть.

— Собирай. Всех, до последнего человека. Слово им скажу.

Собрали их на площади перед амбарами — чище места в порту не нашлось.

Шли они с посада ватагами, как работали. С топорами за поясом, в справной одёжке, что выдали им взамен рванья. Шли молча, становились плотно, плечо к плечу, и площадь темнела, как вода под тучей. Такая толпа это стена от амбаров до вымолов. И вся стена глядела на меня.

Ждали худого. Полонному человеку от хозяйского сбора добра ждать не с чего. Меж собой перегуркивались вполголоса по-своему, и от этого гурканья Судимир слева поёживался.

— Здорово, мужики.

Передние ряды нестройно поклонились. По задним пошёл перекат — переводили.

— Кто по-нашему разумеет крепко — выходи наперёд. Своим передавать будете, слово в слово.

Помялись. Потом от стены отделились трое молодых, тёртых. По ним видно было, что они уже здесь обжились. Встали вполоборота, между мной и своими.

— Скажу три вещи. Первое. Я вернулся с вашей стороны. С Твердцы. Говорил с вашими старшими. Они на встречу со всех гнёзд сходились, к Вепревой засеке.

Толмачи загуркотали вразнобой. Слово покатилось по толпе вглубь, и стена зашевелилась, подалась вперёд. Про старших — про своих стариков — они не слыхали ничего с самого полона.

— Резне на меже конец. Уговор положен и скреплён взаимным обетом. Ваши старшие слово дали. Я своё дал. При огне.

Снова волна и из глубины стены послышался первый ломаный голос:

— Огонь… огню клялись⁈ Старшие — огню⁈

— Огню, — сказал я. — По вашему обычаю. Ваши же жрецы обряд и вели.

Толпа загудела. Гортанное покатилось по рядам волной, и по нервным переговорам становилось понятно, что они не верили. Не смели верить. Старшие ихние огню зря не клянутся. Я уж потом от старейшин и узнал, что это у них последняя клятва, крепче некуда, — и выходило, что чужак говорит правду либо врёт так страшно, что за такое вранье боги языки рвут.

— Второе. Словам поверить трудно, знаю. Вот вам для веры. — Я подождал, пока уляжется. — Я в гнезде крайнем был. Своими ногами прошёл и видел, что голодно там у вас. На детей смотреть страшно. Потому мы всем миром для ваших жито собрали. На все гнёзда. Старшие ваши сами по дворам поделят. Так что влноваться вам пока не о чем. Ребятня ваша нынче сытая.

Толмачи догуркотали — и толпу аж повело.

Стон пошёл и накрыл он площадь в два вала: сперва передние, за ними — как перевод докатился — задние. Здоровенный бородач в первом ряду зажмурился и заморгал.

— Врё… — Ломаный голос сорвался, откашлялся. Немолодой вилец протолкался из третьего ряда, встал, комкая шапку. — Не серчай… Спросить. Моё гнездо — Кривой ключ. Малое, на отшибе. Туда… туда тоже?

— Как звать?

— Токша.

— На все гнёзда, Токша. Мы три телеги добра собрали. На какое-то время должно хватить, ну а там уж вы вернётесь. К этому и веду…

Он закивал и всё комкал шапку. Сосед потянул его назад за рукав.

— И третье. — Я поднял голос. — Уговор был у нас с вами такой: отстроите, что пожгли, — пойдёте домой. Порт вы отстроили. Работали честно, то всякий здесь скажет. Стало быть, и я слово держу. Половину из вас я отпускаю домой. Снарядим караван дня через три и пойдёте.

Толмачи не догуркотали до конца., а народ уже понял.

«Домой» — это слово они знали все. Первое наше слово, какое полонный выучивает, — и оно рвануло по толпе раньше перевода. Заорали все разом. Полетели шапки. Бородач ревел в голос, не стыдясь, и тискал соседа. Через всю площадь катилось вперемешку с лесным воем:

— Домо-ой!!! До-мой!!!

Я поднял руку. Утихали долго, но так и не утихли до конца, гурканье так и ходило по толпе.

— Дослушайте. — Я поднял руку, и гурканье чуть стихло. — Вторая половина достроит посад и уйдёт следом, тем же порядком. А теперь слушайте про то, что вас дома ждёт, потому что ждёт вас там большое дело. На меже ложится большая дорога. Я про неё с вашими старшими всё обговорил. И работа на той дороге будет уже вольная. За плату, разумеется. Кто захочет наняться — воевода Гостомысл или его поверенный Первуша примет всякого, старшие ваши знают, куда идти и вместе с нами её строят.

Молодой толмач начал переводить, сбился на полуслове и повернулся ко мне сам, распахнув глаза.

— За плату?.. Нам? Как… как своим платить будешь?

— Как своим. Мне без разницы, из-за какой кромки работник. Были б руки.

Он перевёл, подбирая слова, будто сам себе не верил. И вот тут мужики уже раздумчиво загудели, обсуждая услышанное. Радость они уже отпраздновали. Теперь пошли планы и прикидки.

— Кто идёт первым — решат ваши же старшие из полонных. По семьям, у кого дома хуже — тот первый. Списки Судимиру Микуличу к завтрему. — Я обвёл толпу глазами. — Всё, мужики. Ступайте.

И тут из первого ряда вышел бородач, что моргал и ревел. Он вылез — огромный, с мокрой бородой, — встал передо мной и завозился, доставая что-то из-за пазухи. Достал и протянул на раскрытой ладони. Ладонь была лопата лопатой, а на ладони лежала свистулька. Деревянная птица, затёртая пальцами до блеска.

— Сыну резал, — выговорил он по-нашему. — Не поспел отдать, в поход погнали… — Он мотнул башкой, собрался и договорил: — Ты наших детей кормил. Возьми. Больше нет у меня ничего.

Площадь стояла тихо-тихо. Мужики глядели на птицу в лопатище, и я понял, что отказаться нельзя. У лесных дар не отвергают. Дар — это долг с плеч.

Я взял свистульку. Птица была тёплая — он её, видать, всю речь в кулаке держал. Я поглядел на неё и убрал за пазуху, где уже лежало воронье перо с обета. Пусть живут рядом.