Речной князь 7 (СИ), стр. 28

Берег молчал. Князь у опрокинутого кресла переводил глаза с Беса на Сыча, и по лицу его видно — вспоминал.

— Брат это мой был. Степан. Один он у меня был на всём свете.

Бес перевёл дух.

— Я вызываю тебя на Божий суд, Сыч. Здесь, на лугу, при твоём князе и при всём народе… А не выйдешь — вся река узнает, как Изяславов сотник детей плетьми учит да за борт мечет. И как за княжий подол спрятался, когда спросили. С тем и живи. Сколько сможешь.

Сыч глядел на него. Долго глядел и раздумывал. Глазки у него поросячьи так и бегали туда сюда. Старый рубака считал. Потом придумал что-то и быстро повернулся к князю. Голос у Сыча оказался сиплый и до боли знакомый. От этого голоса у Беса свело скулы.

— Княже!.. — Сыч развёл руками, и в жесте этом было сплошное недоумение. — Да что ж это деется-то⁈ Это кто ж говорит — погляди! Тать речной! Цепник! Он у меня на лодье в железах сидел! — а теперь мне с ним поле⁈

— А ведь верно… — зашевелилась свита. Важный ближник при золотой цепи выступил вперёд: — Княже, сотник дело говорит! Божий суд промеж вольных ставится! Промеж ровни! А это беглый! Рабу — осина, вот и весь ему суд!

— Осина!.. — подхватили из свиты. — По правде так!.. Ишь чего удумали — с цепником поле!..

Изяслав молчал, и Бес видел, как князь оживает.

Только что стоял серый у поваленного кресла — а тут расправился, приосанился, и в глазах затеплилось. Ему кинули верёвку, и он за неё взялся:

— Так, — сказал князь, и голос его окреп. — Так! По обычаю сотник мой прав, речные. С холопом беглым поля не ставят — не заведено. Хочешь суда — приведи ровню. А нет ровни… — он развёл руками, и по свите пошли ухмылки, — стало быть, и суда нет. Не обессудь.

— Ну, нет так нет, — сказал Голова.

Он всё сидел на бочонке. Даже не поглядел на Сыча — князю сказал:

— Обычай есть обычай, чтим. Раз невместно сотнику с моим человеком — встанет мой полещик. Тоже по обычаю, поди, не запрещено?.. — Он огладил бочонок. — Волк. Будь добр, уваж честное собрание.

Про Волка тут слыхали.

Бес увидел это раньше, чем кто-то раскрыл рот, — по свите увидел. Ближник с цепью осёкся на полуслове. Кто-то из сотников подался назад на полшага. И по гриди, по задним рядам, покатилось вполголоса: Волк… тот самый… который на сцепках… Про точно Волка на реке уже знали.

А Волк уже выходил из-за бочонков.

Шёл неспешно, на ходу отстёгивая плащ, и, выйдя, повёл плечами, разминаясь, а потом оглядел Сыча с головы до ног. Весело оглядел. Так весело, что у Беса, знавшего это веселье, прошло холодом по хребту.

— Давай, старичок. — Волк улыбнулся. — Чего тянуть. Сейчас мы тебя быстренько освежуем. Да не боись ты, я скоро работаю — охнуть не поспеешь.

Луг загудел весь разом, включая караул и свиту, и в гуле этом слышалось: и возмущение, и азарт, и то злорадное любопытство, с каким служилый люд глядит на чужую беду. Сотни глаз перебегали с Волка на Сыча, и Бес видел, как Сыч под этими глазами плывёт. Только что перед ним стоял щенок — раз плюнуть, и вся забота. А теперь плечи разминал Волк.

— Погодь! — Сыч вскинул ладонь. Голос сел, он его откашлял и налил спесью заново: — Погодь, ишь скорый!.. Сам щенок напросился — сам пусть и стоит! А⁈ — Он оглянулся на своих, ища поддержки. — По правде говорю⁈ Кто звал — тот и стой!

— По правде!.. — с готовностью загудела свита, которой очень не хотелось глядеть, как Волк свежует ихнего. — Кто звал, тот и в поле!.. Так заведено!..

— Вот и сговорились, — сказал Голова.

— К закату справим! — Ближник с цепью снова ожил, важности набрал: — Как жара спадёт! Круг положить, попа звать, роту читать — всё по чину, по обычаю!..

— Сейчас.

Голова поднялся с бочонка, и скука с него сошла.

— Некогда мне тут с вами цацкаться. Круг — вот он, луг топтаный. Рота сказана, вина названа. Бог — он и в полдень Бог, услышит. — Он оглядел берег, и берег притих. — Поле будет сейчас.

— Да где ж это видано!.. — задохнулся ближник. — Княже, да что ж они на твоей земле распоряжа…

— Быть по сему.

Изяслав сказал это, как наотмашь рубанул, и ближник заткнулся.

Князь стоял, глядя поверх голов, на плёс, где дымил борт, и Бес вдруг понял, что деется у того внутри. Соскочить не вышло — полещиком Волк, это сотнику верная смерть, и все видели, как Сыч сам, своим языком, от Волка отговорился… Теперь у князя оставалась одна надежда, последняя за весь этот чёрный день: что старый его рубака возьмёт щенка. Хоть это. Хоть так.

— Бог рассудит, — сказал князь.

— Рассудит, — согласился Бес.

И, уже поворачиваясь, поймал взгляд Головы. Кивок — чуть, на палец.

Теперь — можно.

Круг встал сам.

Луг раздался, люди растеклись кольцом, и в кольце осталась вытоптанная трава шагов на двадцать. Наши сгрудились у бочонков, малой кучкой в чёрном. Изяславова гридь обложила остальное — в три ряда, в четыре, задние лезли на телеги, на коновязи. Берег гудел, как торг перед кулачной дракой, — и Бесу этот гул был хорош. Так и надо. Пусть все глядят.

Принесли круглые, окованные по борту щиты. Бес взял свой, взвесил в руке, а потом выхватил топор.

— Ставь его, ставь!.. — доносилось из рядов. — Сыч, батюшка, поучи сопляка!..

— Гля, тощий какой… Соплёй перешибить…

— Дядька Сыч на медведя хаживал! Ща поглядим!..

Сыч вышел в круг вперевалку. Бронь на нём сидела справная, щит нёс низко, топор держал у бедра, — и по тому, как он всё это нёс, Бес понял, что люди не брехали про старую закалку. Грузен, дышит ртом, — а стойка волчья, вбитая, и глаза из-под шелома глядят трезво. Битый. Много битый. Такого на дурочку не взять.

Ну и ладно. Мы и не на дурочку.

— Сходитесь! — крикнул ближник с цепью.

И стало тихо.

Сыч неспешно и боком пошёл по кругу, щитом вперёд. Бес двинулся встречно. Трава под ногами была скользкая, натоптанная, солнце висело сбоку и никому не мешало. Гул сел до шёпота, и в шёпоте этом слышно стало, как дышит Сыч. Ртом дышит. Запоминаем.

— Ну, цепник… — Сыч поводил топором. — Иди сюда. Иди, я скорый…

Он и был скорый.

Кинулся без замаха, чтобы щитом сбить, топором достать сверху, старая работа. Бес едва ушёл: скользнул вбок, топор свистнул у самого уха, а щит Сычов толкнул в плечо так, что развернуло. Берег ахнул и грохнул:

— А-а-а, дядька Сыч!!! Дави его!!!

— Ушёл!.. Гля, ушёл, вьюн!..

Разошлись. Сошлись снова. Сыч грамотно давил, углом, отжимая Беса щитом к краю круга, где спины и некуда пятиться. Топор его ходил коротко, — сверху, сбоку, снова сверху. Каждый удар Бес принимал на щит, и от каждого немела рука. Тяжёл был дядька. Как соль тяжёл.

Плетью он тоже так. В два хвоста, с оттяжкой. День учил, другой учил.

Удар. Щепа с щита. Ещё удар.

Стёпка после первого дня плакал тихо, в плечо ему, чтоб не слыхали. Ладошки в кровь от весла. Плеть — по спине.

Бес поднырнул под замах, рубанул сам — первый раз за бой. Сыч принял на щит играючи, даже не качнулся.

— Слабо-о! — заревели ряды. — Не кормлен, цепник! Дядька, кончай его, чего возишь!..

— Погодь… — просипел кто-то рядом, у самого круга, Гнусовым голосом. — Погодь, милый… Он же его читает… Бес-то… он же глядит…

Бес пятился, принимал, нырял — и читал. Как Голова учил читать воду, как Волк учил читать противника. Он смотрел куда вес идёт, а вес у Сыча шёл вперёд. В каждый удар старик вкладывал всё, работая на убой, чтобы быстрее закончить, потому что дыхания в нём потихоньку заканчивалось.

Ртом дышит. Гуще уже, с сипом.

Рыбам, говорил, тоже жрать надо. И смеялся. У борта стоял, сука, бороду утирал.

Сыч кинулся.

Пошёл валом, щит в щит, — смял, продавил, Бес поехал назад по скользкой траве. Топор упал сверху, наискось. Бес крутнулся из-под щита и не успел. Лезвие чиркнуло по плечу, распороло рукав, и по руке потекло горячее.

— ЕСТЬ!!! — взорвался берег. — Достал!!! Красный пошёл!!! Кончай его, дядька-а!!!

Плечо ожгло, но пальцы слушались, топор держали. Царапина. Злая, мокрая — но царапина.