Речной князь 7 (СИ), стр. 27
Я поглядел на князя.
Изяслав стоял у опрокинутого кресла. На ногах устоял, отдам должное. Только держался рукой за грудь, и лицо у него было серое.
— Вот теперь я понял, как с тобой дела вести, — сказал я. — Никак. Званых гостей хватать — это тать с княжеским прапором… Так что запомни, повторять не стану. Сиди на своём волоке. Носа на реку не суй. Встречу на воде — голову твою на мачту повешу, будет заместо прапора.
Князь молчал. Грудь его ходила ходуном.
— А теперь главное, за чем сходил. — Я поднялся с бочонка и оправил плащ. — Должок у тебя перед нами, князь. Давний. Только взыскивать его буду не я.
И я повёл головой влево.
Бес поднялся с бочонка.
Он прошёл вперёд на самую траву перед ковром. Встал против князя, постоял. А потом поднял руки и снял шлем.
Волосы упали ему на лоб. Он мотнул головой и повёл глазами по свите князя.
И нашёл.
— Ты, — сказал Бес.
Глядел он на сотника из левой пятёрки. Тот был немолод, грузен, с сивой бородой во всю грудь. Стоял среди прочих, ещё не отошедший от пушечного грома, и под Бесовым взглядом начал сереть.
— Не признал? — Голос у Беса был ровный. Страшнее ора был этот голос. — А ты приглядись, Сыч. Лодья гребная, полста вёсел. Я на третьей скамье сидел от кормы. А рядом малец. Стёпкой звали.
Сотник молчал. Глаза его пошли по сторонам, к князю, к своим. И нигде ничего не нашли.
— Вспоминай. Малец грести не поспевал. Двенадцать годов — куда ему весло. И ты его учил плетью, в два хвоста. День учил, другой. На третий он кровью харкал, а ты всё учил. А на четвёртый доучил. — Бес говорил, вколачивая слово за словом в тишину, и слышал его весь берег. — Тогда ты велел снять его с цепи и кинуть за борт. Живого ещё. Без креста, без камня. Как дохлую собаку кидают. А сам у борта стоял и смеялся. Рыбам, говорил, тоже жрать надо.
Берег не шевелился. Князь стоял у опрокинутого кресла, глядел то на Беса, то на сотника, и по лицу его было видно — вспоминает и он.
— Брат это мой был. Степан. Один он у меня на всём свете был.
Бес помолчал и сказал как сплюнул:
— Я вызываю тебя на Божий суд, Сыч. Здесь, на этом лугу, при твоём князе и при всём народе. — Он чуть наклонил голову набок, и тут впервые в голосе его прорезалась злость. — А не выйдешь — вся река узнает, как сотник Изяславов детей плетьми учит да за борт мечет. И как за княжий подол спрятался, когда спросили. С тем и живи. Сколько сможешь.
Глава 13
Голова сидел на бочонке перед князем и разговаривал.
Бес стоял за его левым плечом и глядел. Со стороны поглядеть — скука: сидит человек, ноги вытянул, ладонью бочонок оглаживает, будто кота. Говорит негромко, лениво. А княжий берег от этого разговора трещал, как лёд под возом, — Бес это слышал всей шкурой, у него на такое слух был.
С князьями так не говорят.
Бес всякое повидал. В обозах вырос, при дружинах, — он видал, как с князьями говорят. В пояс кланяются, на коленях ползают, лбом в землю стучат. Один раз видал, как посадник крупной городины с князем лаялся, — так тот лаялся, а сам потел. А Голова не потел. Ярик сидел на смоляном бочонке, как на лавке в своей избе, и жалел Изяслава за бедность, а ещё предлагал ему поглядеть, чья нынче вода.
И оттого, что это было всерьёз, вся кровь в Бесе пела.
Вот, стало быть, как оно вышло, думал он, глядя на алое корзно, на перстни и седую гриву. На княжьем лугу стоим, в чёрном, при оружии, и князь нам не указ. А ведь три месяца тому — кем были? Он, Бес, — гребец с чужой лодьи, спина да цепь. Ватага — шваль речная, лесные тати, кем попало были, всех и делов — что резаны считали да от гриди по протокам бегали. Кабы он тогда, с цепи, сюда сунулся — его б до шатра не допустили. Стоптали б конями у коновязей, и вся недолга.
А Голова пришёл — и стало можно.
Он же гребёт под себя всю реку, Голова-то. Как сом омут гребёт: Гнездо взял, Устье взял, князей подмял, флот спалил, вильцев — и тех под руку свёл. Куда ни ступит — там его берег. Бес сперва думал — Талан у него. Ну, Талан и Талан, за Таланом ходить — сытно… А потом понял, что не Талан это. Мужики про Талан брешут, когда объяснить не могут. Голова просто сам по себе такой. У него в башке река на десять лет вперёд считана, и он по ней идёт, как по писаному, и всех своих несёт с собой. Оттого за ним и идут — не за громом его, не за серебром даже. За тем, что у него свои как ближники, а не расход. Бес вожаков навидался — бешеных, жадных, дурных, что людей кладут за медяк и не заметят. А этот — за гребца с цепи вон, с князя спрашивать сел.
За гребца с цепи.
Бес повёл глазами по свите Изяслава. Кто где стоит, у кого рука к железу ближе, кого первым, если что…
И увидел.
Сивая борода во всю грудь. Плечи оплывшие, брюхо наел на береговой службе, — а всё одно узнал бы из тысячи. Со спины бы узнал. По голосу бы узнал, по сапогам. Сыч стоял в левой пятёрке, среди ближних, и скучал. Жарко ему было на солнце, он переминался и отгонял слепня.
Слепня он отгонял.
В ушах у Беса встал тонкий, ровный звук, как комар над ухом, — и луг с князем, и голос Головы ушли за этот звук, как за стену. Осталась борода. Топор на поясе висел — свой, притёртый, обух знакомый до последней щербины, — и рука сама знала, сколько шагов до левой пятёрки и что делать на последнем.
Семь шагов. Восьмой — замах.
«Без знака не лезь».
Ярослав сказал это утром, на палубе, глядя в глаза. Не при всех сказал — ему одному. Я скажу, когда можно. И Бес тогда кивнул, — а сейчас стоял, и слово это держало его. Упёрлось в грудь, и не шагнуть.
Он медленно, через нос задышал, как перед нырком учили, — вдох, выдох, вдох. Звон отступил. Вернулся луг, вернулся голос — Голова там что-то про медведя рассказывал, свита каменела, — и Бес разжал пальцы, которые, оказывается, уже лежали на топорище.
Не сейчас. Стало быть, не сейчас.
Он умел ждать. Вот чего про него не знал никто — ни Гнус, ни Рыжий, ни ватага, для которой он был Бес-зубоскал, двум смертям не бывать, где наша не пропадала. Смеяться — оно нехитро. Смеёшься — не воешь. А под смехом, на самом дне, у него все эти месяцы Стёпка лежал. Не забытый — куда его забудешь, — а отложенный, потому что дотянуться было нечем. Ну зарезал бы он Сыча из-под куста, кабы подобрался. И сдох бы под копьями тут же. И кому от того легче — Стёпке? Стёпке не легче. За Стёпку если уж мстить, то мстить вслух. Чтоб при людях, при князе ихнем, чтоб вся река узнала, за что.
Для такого нужен вес. А весу у гребца с цепи — цепь да весло.
И Бес ждал. Прибился к Голове и ждал. Сперва за Таланом, так себе врал, а нутром-то, нутром он с первого дня чуял, куда эта сила катится. Вниз она катится, по реке, и река кончается Изяславовой водой. Он ни разу не сказал того вслух — ни Голове, ни себе самому толком. Просто точил ножи, когда борта поворачивали вниз по течению. И ждал, когда вал докатится.
Вот. Докатился.
— … Должок у тебя перед нами, князь. Давний. — Голова откинулся на бочонке. — Только взыскивать его буду не я.
И повёл головой влево.
Бес шагнул вперёд и стал снимать шлем.
— Ты, — сказал Бес.
Сыч не понял сперва. Оглянулся — не стоит ли кто за спиной, — потом ткнул себя пальцем в грудь, и по сивой бороде пошла ухмылка. Свита ещё не отошла от пушки, ближники стояли серые, а этот уже ухмылялся. Крепкий был, старой закалки. Тем слаще будет.
— Не признал? — Бес говорил спокойно. Голос не дрожал, и это было хорошо, потому что внутри всё гудело. — А ты приглядись. Лодья гребная, полста вёсел. Третья скамья от кормы. А рядом малец сидел. Стёпкой звали.
Ухмылка на бороде застыла и стала помирать.
— Вспоминай, Сыч. Малец грести не поспевал — куда ему, двенадцать годов. И ты его учил. Плетью, в два хвоста. День учил, другой. На третий он кровью харкал, а ты всё учил. А на четвёртый доучил. — Слова шли сами, без запинки. Бес их не готовил — они в нём лежали готовые, слово к слову, всё это время. — И велел снять его с цепи и кинуть за борт. Без креста, без камня, как собаку кидают. А сам у борта стоял и смеялся. Рыбам, говорил, тоже жрать надо.