Речной князь 7 (СИ), стр. 26

— Та-ак, — протянул он. — Прибыли, стало быть… речные. Оружие сымай. К князю с железом не ходят. Сложите вот тут, у моих молодцов. На обратном пути отдадим… ежели будет кому отдавать.

И ухмыльнулся своей шутке. Молодцы его ухмыльнулись следом.

Я даже шага не сбавил. Просто на ходу сунул пальцы в поясной кошель, выудил мелкую медяшку и небрежным щелчком кинул её сотнику. Он поймал её чисто на рефлексе. Раскрыл ладонь, непонимающе уставился на монету.

— Это за шутку, — бросил я, проходя мимо. — Как выучишь новую — ещё дам.

Я отодвинул его плечом и пошёл к шатру. Волк с Бесом молча прошли следом, а Первак на них так зыркнул, что у молодцов отпала охота права качать.

Шатёр стоял на взгорке, распахнутый полами к реке.

Перед шатром лежал большой, красный ковёр, с шитыми птицами. На ковре, в резном кресле с высокой спинкой, сидел князь Изяслав Мстиславич.

Был он крупен. Не жирен, а именно крупен. Широкая кость, тяжёлые руки на подлокотниках, седая грива до плеч. Борода с проседью расчёсана надвое, корзно алое, застёжка золотая, перстни. По правую руку от кресла стояли четверо ближников в богатых бронях, по левую ещё двое. Все шестеро глядели на нас с брезгливым интересом, как дворня на приблудных собак.

Перед ковром не было ни скамьи, ни табуретки. Голая трава, вытоптанная до земли. Стоять нам на ней полагалось перед сидящим князем, как просителям.

Старая песня. В той жизни в эти игры играли кожаными креслами да длинными столами. Тут вот ковром и травой. А суть одна на все века.

И человеку, который в такое играет, — и цена одна на все века.

Всё, князь. Кем бы ты ни был для этой реки — для меня ты кончился, не сказав ни слова. С силой я разговариваю как с силой, а с тобой теперь буду — как ты того стоишь.

Не доходя до ковра трёх шагов, я остановился. Обернулся к своим и кивнул.

Стук. Стук. Стук.

Три бочонка встали перед ковром донцами кверху. Крайний ближник дёрнулся было, но Бес поглядел на него, и ближник передумал.

Мы сели.

Я на средний, Волк по правую руку, Бес по левую. Я устроился, вытянул ноги. Остальные мои встали за спиной.

Над лугом повисла тишина.

— Ты не серчай, князь, что со своим прибором. — Я огладил бочонок ладонью. — Видим же — поиздержался. Шатёр, ковёр, войско вон одето… а на лавку гостям уже не достало. Ничего. Волок нынче не тот, все говорят.

Сзади, в карауле, кто-то сдавленно хрюкнул и стих.

Лицо Изяслава наливалось снизу вверх, от бороды. Ближники его стояли, как вкопанные, и глядели кто на князя, кто на бочонки, и никто из них не знал, что тут теперь полагается делать.

— Ты… — Голос у князя звучал с угрозой. Он подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло. — Ты дерзить мне вздумал, щенок речной⁈

— Спаси бог, князь. — Я наигранно удивился. — Какая ж дерзость. Забота одна. Ты нас в гости требовал — мы пришли, со своим прибором, чтоб тебя не объедать… то есть не обсиживать. Гость хозяину не в тягость быть должен. Так нас учили.

— Дерзишь, — сказал князь. — В моём стане. Смело… — Он ухмыльнулся с презрением. — Ну, коли смелый — слушай, зачем зван.

Он подался вперёд и пошёл говорить:

— По моей земле ходишь! Мимо волока моего — три версты отсюда волок мой, дедовский! — шастаешь взад-вперёд, как по своим сеням! Мыта не платишь! Поклона не бьёшь! Слова не прислал — кто таков, с чем идёшь! Князей по реке воюешь, города берёшь, попов гоняешь — а мне ни весточки, будто нет меня! — Он навис, упершись кулаками в подлокотники. — Так я напомню, что я есть! Я на этой воде — власть! Дед мой мыт ставил, отец держал, я держу! Пятьсот клинков у меня! Всякий торговый гость мне кланяется! А ты — пришлый, безродный! И ты мне ответишь, здесь и сейчас: по какому праву ты по моей реке ходишь⁈

Он закончил. Луг молчал. Гридни за его спиной стояли гордые. Вот он, князь. Вот она, гроза.

Я дослушал. Выдержал паузу — точно ли всё, не будет ли ещё.

И спросил:

— По твоей — это по какой?

Изяслав моргнул.

— Что?..

— Река твоя — это которая? — Я обернулся и поглядел на плёс. «Разящий» уже стоял к берегу бортом, и дымок над ним вился тонкий, ровный, домашний. — Вот эта, что ли?

Изяслав проследил мой взгляд.

Он тоже посмотрел на воду и явно ждал, что я сейчас начну козырять этим кораблём.

А я не стал.

— Чтобы на воде мыт брать, князь, под ногами палуба нужна, — сказал я просто, как очевидную вещь. — А лодей у тебя, бают, не осталось. Сгорели лодьи. Так что клинков на луг можешь хоть тысячу выгнать — толку-то. Вода не земля, по ней пешцем не ходят. Выходит, брать мыт тебе нынче нечем. Зубов нет.

Я повернулся к нему.

— Общая теперь река, Изяслав. Кто по ней ходит, того и река.

Тишина над ковром налилась. Князь сидел, положив руки на подлокотники, и молчал. Я показал ему пустой капкан — и он это понял раньше собственных ближников. Всё войско за его спиной прямо сейчас не значило ничего, потому что у неё нет лодьи под ногами.

Молчал он долго. Пережёвывал. А потом подобрался в кресле и заговорил барским голосом, с ленцой. Чем-то меня облагодетельствовать решил.

— А ты мне глянулся, речной. — Он огладил бороду. — Дерзок, да не глуп. Такие люди мне надобны… Слушай же мою милость. Беру тебя на службу. Ко мне пойдёшь, под мою руку. Корм положу, двор дам при волоке, людишек твоих пристрою. Служи честно — а там, глядишь, и в ближники выйдешь. — Он откинулся, довольный собой. — Цени, безродный. Иным такое за всю жизнь не выпадает.

Мои сзади не шелохнулись. Только Волк издал носом короткий звук — как перед дракой или перед смехом, у него не разберёшь.

А я поглядел на князя и вдруг вспомнил.

— Слушай, князь, — сказал я. — Историю тебе расскажу. У нас на севере сказывают… Жил один мужик. И была у него собака — злющая, здоровенная, весь двор в страхе держала. И повадился к нему во двор медведь. Раз пришёл — курятник разнёс, два пришёл — корову задрал. Собака брешет, рвётся, а толку нет: медведь её и не замечает. Ну, мужик тот думал-думал, да и вышел к медведю на третий раз. Встал посреди двора и говорит: слышь, медведь. А иди-ка ты ко мне на цепь. Собакой моей будешь. Корм положу, конуру справлю. Цени — иным псам такое за всю жизнь не выпадает.

Я помолчал.

— Как думаешь, князь, чем кончилось?

Тишина стояла такая, что слышно было, как на плёсе, у «Разящего», плеснула рыба.

И тут не стерпел один из ближников. Молодой, из тех, что стояли по левую руку, — красавец в узорной брони, с золотой гривной на шее. Его прорвало, он шагнул вперёд, и рука его легла на рукоять топора:

— Да что ж это!.. Ты как с князем говоришь, пёс речной⁈ Тебе честь оказывают, а ты!..

— Тебя не спросили, — сказал я, не поворачивая головы.

Молодой остался стоять с открытым ртом и рукой на рукояти, ни туда ни сюда. Махать железом ему никто не велел, а слов у него больше не было. Постоял. И убрался за спины — под взглядами своих же.

Изяслав за всё это время не шевельнулся, только рожа его наливалась дурной кровью.

— ВЗЯТЬ!!! — Он вылетел из кресла, и кресло опрокинулось за его спиной. — Взять псов! В железа!!!

Караул кинулся к нам с копьями наперевес. Ближники рванули оружие, от коновязей бежала гридь, и над всем этим набирал силу рёв двух сотен глоток.

Я набрал полную грудь и крикнул через плёс — во всю капитанскую глотку:

— ХВО-О-ОЩ!!! МУЗЫКУ!!!

С воды долетело счастливое «ща-а!..».

И грохнуло.

Гром ударил через плёс. Ядро легло в берег шагах в двадцати от шатра. Дёрн, комья, пыль, — всё это полетело веером, и застучало по земле и по шатру.

Бегущие встали, как в стену упёрлись.

А потом берег бросился на землю. Караульные, гридни, дворня у костров — повалились кто ничком, кто на четвереньки. Кони рвали коновязи, и над всем оседала пыль да звенела тишина, что стоит в ушах после пушки.

Мои не шелохнулись. Их этим громом было не удивить — они под ним жили.