Речной князь 7 (СИ), стр. 25

— Отходим! — Гнус подскочил с готовностью. — Слыхали, братцы⁈ На юг!

— Дел невпроворот, — кивнул я. — Лодьи достраивать, пушки ставить, к походу собираться — до межени месяц, а работы там на три. Так что прощайтесь, мужики, да по лодьям… Гостомысл Твердятич. — Я повернулся к старику. — Тебя не тороплю и не забираю, тут ты нужней. Наладишь дело, поглядишь, как пошло, Первушу погоняешь — и приходи в Устье сам. Через полмесяца жду.

— Приду, — сказал Гостомысл. — Как не прийти. Я, Ярослав, теперь до самого юга… — он усмехнулся в седую бороду, — я теперь, считай, отвязанный.

Собирались недолго. Походному человеку собраться — что подпоясаться.

К вечеру всё было увязано и снесено к лодьям, и у сходней завертелось прощание. Полдеревни сбежалось глядеть, как отходит чёрный флот. Вернувшиеся ротные тискали своих баб — эти оставались при земле до общего сбора, до гонца с юга.

Гостомысл прощался с сыном у воды.

Я к ним не подходил. Стояли двое, старый и молодой, одной породы, говорили мало. Под конец старик взял Волка за плечи и тряхнул, как тогда у брода. Волк сгрёб отца в ответ. Постояли так и разошлись, и всё у них теперь было ладно.

А у последних сходней я приметил Рыжего.

Веснуха прибежала из городца растрёпанная, с узелком. Они отошли от сходней в сторонку, за ивняк, и стояли там вдвоём. О чём говорили — не слышал и слышать не хотел: не моё. Видел только, как она сунула ему узелок, как он взял. Она махала руками, а он слушал. Потом они постояли тихо, близко, и она побежала прочь, не оглядываясь, а Рыжий смотрел ей вслед, пока Бес не свёл его за локоть по сходням.

Отвалили с закатным светом.

Флот вытягивался на стрежень — «Навь» головной, за ней лодьи, струг. Берег махал нам, и долго ещё было видно на угоре две фигуры: прямую стариковскую и тонкую Первушину рядом. Потом Твердца повернула, и берег закрыло лесом.

Я стоял на корме и смотрел назад, на холмы.

Там оставалась дорога, которой ещё не было. Просека, которую начнут рубить завтра. Посад, который пока — уголёк на бересте. Три дня назад тут была глушь, куда не совались смельчаки. Ничего. Поглядим через месяц.

Я прошёл на нос.

Бес стоял там один и смотрел вперёд, вниз по реке. Лицо у него было такое, что Гнус, сунувшийся с разговором, осёкся на полуслове и тихо отошёл.

Внизу, за устьем Твердцы, начинались Изяславовы воды.

— Скоро, — сказал я.

Бес не обернулся.

— Знаю, — сказал он.

Глава 12

Утром, позавтракав, мы сидели возле борта. Я переводил дух, прикидывая в голове планы на будущее и то, что уже сделано.

Бес, сидящий рядом, вдруг буркнул, не поворачивая головы:

— Ярик. А не сбежит серебро-то? В лес. Или по карманам. Мужики — народ слабый до чужого добра. — он повёл плечом. — Ты им сундук выкатил, показал и ушёл. Гостомысл — старик, Первуша — малец, князёк этот Борислав за копейку удавится. Разворуют же. А без серебра — какая дорога?

Я усмехнулся. Бес, как всегда, зрил в корень, но сильно недооценивал власть Гостомысла.

— Не разворуют, потому что я там паутину сплёл.

Бес скосил на меня глаз.

— Они теперь там все друг за другом смотрят, — сказал я, облокачиваясь на фальшборт. — Лесные с голоду пухнут, им пропитание нужно как воздух — они деревенских порвут, если те стройку сорвут. Деревенские поняли, что посад их озолотит, — они сами любого татя вилами заколют, кто к сундуку сунется. А над ними Гостомысл и Первуша. Да ещё гридь. И князь, который ждет своей доли. Они теперь повязаны все — страхом, серебром и будущим. Ни одна монета там мимо записи не уйдёт, потому что сосед на соседа донесёт первым. Так что не переживай. Дорога строится. Да и мы без надзора не оставим. На юг сходим и вернёмся проверять.

В этот момент «Разящий» открылся за поворотом, где мы его и оставили.

А берег напротив него был занят большим шатром.

Он был белый, с прапором на маковке. А от шатра к воде тянулся лагерь: коновязи, телеги, дымы костров, и люди, люди. У берега покачивались три простые лодьи. Всё было расставлено, как товар на прилавке: гляди, гость дорогой, и проникайся.

— Ага, — сказал я. — Приехали. Ну, этого и ждали.

— Изяслав? — Волк встал рядом у борта, сощурился на прапор. — Сам пожаловал. Ишь, войска-то выкатил… Это он нас так встречает или пугает?

— Это он себя показывает, Волк. Чтобы мы прониклись… — Я оглядел лагерь ещё раз, от шатра до коновязей. — Ладно. Поиграем и мы… Так! Значит, порядок такой. Со мной на берег идут: Волк, Бес, Рыжий, Гнус, Брага, Ворон и Лыко. И из молодых вон, Первака возьмём. Он в плечах, как ворота, пусть постоит для красоты. Всем надеть доспех парадный. Брони чищеные, всё лучшее, что есть.

— О! — обрадовался Гнус. — Люблю красиво сходить! А по какому случаю праздник?

— Князь в гости сейчас звать будет… И вот ещё что. — Я прикинул в уме. — Бочонки малые возьмите. Пустые. Штуки четыре.

Стало тихо. Гнус поглядел на Беса. Бес на Волка. Волк на меня.

— Бочонки, — осторожно повторил Гнус. — Это… зачем нам у князя бочонки, Кормчий?

— Потом увидите.

— Не, ну а всё ж таки?..

— Гнус.

— Всё, молчу. Бочонки так бочонки. — Он пошёл искать требуемое, бормоча: — Может, мёду нам туда нальют… С князя-то станется, ага, дождёшься от него…

— Ярик, — начал было Бес, но я поднял руку.

— Я помню, друг. Я дам знак, когда ты вступишь. Я не забыл.

Он только кивнул и крепко стиснул рукоять топора.

Мы подошли, встали борт о борт с «Разящим». Оттуда нам уже орал Клещ — соскучился, чертяка:

— Здорово, Кормчий!!! Ну наконец-то! А мы тут баклуши бьём — вон, соседи прибыли третьего дня, встали, глядят! Мы глядим, они глядят — весело!.. Сам князь Изяслав пожаловал! Наверное тебя сейчас зазывать станут!

И точно — от берега уже отвалила малая лодчонка, на два весла, с посыльным. Молодой гридень в справной брони подошёл к борту, задрал голову и громко провозгласил:

— Князь Изяслав Мстиславич — тебя, воевода, к себе требует! Немедля!

На палубе присвистнули.

— Тре-е-бует, — с удовольствием повторил Гнус. — Слыхали, братцы? Требует нас. Немедля.

— Ну-ну, — сказал я. — Пошли поглядим, чего он там требует… Ступай, служилый, передай, что заглянем.

Лодчонка отвалила, а у борта уже сам собой собрался совет:

— Слышь, Кормчий, — Брага скрёб в затылке, — а может, ну его к лешему? Чего мы там не видали? «Требует» он… Постоит-постоит да свалит. А то — «требует»…

— Не свалит, — сказал я. — А не придём — знаешь, что будет? Будет он думать, что мы испугались. И вся река следом так подумает — у него вон толпа народу слухи разносить… А мы не испугались. — Я повернулся к «Разящему» и возвысил голос: — Клещ! Слушай приказ! Как сойдём — разворачивай «Разящий» бортом к лагерю. Не спеша разворачивай, красиво. Пушки — к бою. Фитили запалить и держать. Без моего слова не работать… но чтоб с берега дымок видели.

Секунду Клещ переваривал. Потом с корабля долетело счастливое:

— А-а-а!!! Понял!!! Сделаем в лучшем виде, Кормчий! Так повернём, что у них там квас скиснет!!!

— Вот и вся недолга, — сказал я своим. — Он нас пужать вздумал, а мы не из пугливых. Одевайтесь, гости дорогие. Бочонки не забудьте.

«Навь» подвалила к отмели носом, зашуршала днищем, и сходни ударили в песок.

Сходили мы не спеша. Я первым, за мной Волк с Бесом, следом остальные. Ещё на палубе я оглядел своих и остался доволен. Чёрные плащи, чёрные бармицы, под плащами горела чищеная бронь. Не гости с реки сходили на берег. Сходила ночь при оружии.

Встречать нас выслали полтора десятка гридней. Стояли они поперёк луга при копьях, и лица их под шеломами вытягивались с каждым нашим шагом по сходням. Глядели на «Навь». На плащи. На Рыжего, под которым прогнулась доска.

Потом старший их решил показать себя.

Таких я на всякой пристани видал десятками. Сотник не сотник, а гонору на воеводу. Грудь колесом, борода лопатой, взгляд поверх голов. Он вышел вперёд, упёр руку в бок и оглядел нас с ленцой.