Речной князь 7 (СИ), стр. 24

— Можно, — согласился я. — Под телегой, в росе, с комарьём, при своём добре вполглаза. А можно за резану — на полатях, в тепле, добро под сторожей, и выспаться по-человечьи. Ты сам после недели на вёслах — куда ляжешь?

Первуша открыл рот. Закрыл. И сказал честно:

— На полати…

— Все на полати, — кивнул я. — В том и торг… Дальше. Лодья после волока завсегда с болячками. Нужно где смолу поправить, где скобу, где доску. Значит, смолокурня нужна, плотницкая, кузня малая, а это скобы, гвозди, оковка. Плати да чинись, покуда сам паришься.

— Это верно! — крякнул Гостомысл. — Это первейшее дело! У Изяслава, слыхал я, за смолой купцы в село бегают, кланяются… А у нас, стало быть, всё на месте⁈ Ай да… — Он мотнул головой и посмотрел на меня странно. — Слышь, Ярослав, а ведь я на этом волоке, пожалуй, до старости не заскучаю. Хотя нет, на Юг все равно пойду.

— То-то же. Щукарь!

— Ну, — с подозрением отозвался дед.

— Разметишь под мастерские место и под чинную верфишку — где лодью на берег брать, чтоб от воротов не мешала. Ставить будут уже без тебя, местных выучим, — но разметка твоя.

— То-то же, что разметка… — проворчал Щукарь, а сам уже шарил глазами по бересте, прикидывая.

— Дальше. Одёжа. Человек в дороге вечно драный. Значит, нужна швейная изба. Подшить, залатать, рукавицы, порты — бабье ремесло, верный доход. Проводники нужны. Речка-вьюн мелкая, купец сам по ней медленно пойдёт, а ваши мальцы её наизусть знают. Вот и служба: проводить за плату от устья до вымола.

Шаман не успел довести перевод — лесные загудели сами. Старик в бобровой шапке вскинулся, застучал ладонью по столу, зачастил, и двое за ним подхватили, перебивая.

— Чего это они? — не понял Гнус.

— Спорят, — перевёл шаман, и в скрипучем голосе его прорезалось что-то вроде гордости. — Бобёр говорит: его внук речку-вьюн с закрытыми глазами пройдёт, ночью пройдёт. А Глухарь говорит — его внуки раньше на воде сидели… Делят уже. Кому водить.

— Пусть делят, — сказал я. — Работы всем хватит… Дальше. Дрова, смольё — очереди топиться надо, вариться надо… — Я загибал пальцы, и пальцев не хватало. — И это я ещё не всё посчитал. Где люди при деньгах стоят и ждут — там кормится всякое ремесло, какое ни приложи.

Стол гудел. Житобуд с краю шевелил губами и загибал пальцы следом за мной — на второй руке уже. Князь Борислав сидел красный, и его распирало на глазах.

— Это ж… — Он обвёл всех глазами, ища поддержки. — Это ж не волок выходит… Это ж целый… посад выходит! Торговый!

— Дошло до князя, — сказал я.

— Погоди, погоди, Кормчий!.. — Князя несло, он привстал и упёрся ладонями в стол. — Посад… А посад — это ж дворы! Дворы — это ж дымы! А с дымов… — он задохнулся от открывшегося, — с дымов же дань идёт!.. Это ж на моей… то есть на Твердислав… то есть… — Он запутался, чья земля, покраснел гуще и сел. — Ну, словом, богатство же! Прямо тут! Из ничего!

— Не из ничего, князь. Из дороги. Запомни это слово, оно тебя ещё не раз удивит… Посад и выходит. Год, другой — трактир один, потом второй понадобится. Двор постоялый один — потом у второго вымола ещё. Ряды выстроятся, ремесло съедется, — на пустом месте, у двух холмов, вырастет торговое место, какого на Молгве нет.

— Батюшка Кормчий. — Первуша поднял руку, как малец на выучке, и уши его пошли красным, но голос держался. — Дозволь спросить. А стеречь-то это всё… Посад, ряды, дворы, добро купеческое. Это ж какой сторожи надо? Это ж не застава — тут дозор днём и ночью, и на вымолах, и в рядах, и на дороге… — Он сглотнул. — Это всё… мне?

Стол притих. Гостомысл поглядел на своего выученика с интересом.

— А ты как думал, — сказал я. — Тебе. В том твоя служба и будет — не межу от вильцев стеречь, той войны больше нет. Порядок стеречь. Чтоб купца не щипали, чтоб в рядах не крали, чтоб пьяный гребец трактир не разнёс. Боишься?

Первуша подумал. Честно подумал, наморщив лоб.

— Боюсь, — сказал он. — Только… — уши его дошли до свекольного, но глаз он не отвёл, — только это ж служба какая… Такой ни у кого нет. Я согласный.

— Порода, — вполголоса сказал Гостомысл неизвестно кому, и в голосе его стояло довольство.

— И работа в посаде — всем. — Я повёл рукой через стол, от наших к лесным. — Деревенским — поля, печи, постой, ремёсла. Лесным — лес, дичь, мех, резьба, проводка, дозор. И в трактире работать, и на дворе постоялом — всем, кто рук не прячет. Мне без разницы, из-за какой кромки работник, лишь бы работал.

Шаман кончил переводить — и Старый Ворон медленно поднялся с лавки.

Он стоял, опираясь о стол, глядел на меня белыми глазами, и долго, мерно говорил, со стариковскими остановками, и шаман переводил следом, вполголоса:

— Говорит… Он мальцом был — его отец за кромку водил, показывал: вон там люди, они нам смерть, мы им смерть, так было при дедах и так будет всегда. Он состарился с этим… Говорит: выходит, отец врал. Не со зла врал — сам не знал… — Шаман запнулся, дослушал и договорил: — И ещё говорит: жалко, что ты, громовой, на полвека опоздал. Он бы в твоём трактире… поварёшкой бы…

Ворон закончил сам, по-нашему, — вытащил откуда-то из глубин своей седой памяти два корявых слова:

— Щи. Варить.

Стол лёг.

И тут прорвало Гнуса.

— Кормчий!.. — Он протолкался от телег, где считал мешки, и глаза у него горели. — Слышь, Кормчий, а я⁈ Ну это… в трактир-то — старшим кого посадишь⁈ Я ж по едальной части!.. Я ж знаешь как могу — я ж в Устье у Дарьи всё хозяйство наизусть!.. Ну куда тебе тут без своего человека, сам посуди!

Стол грохнул. Ржали все — наши в голос, лесные скрипучим своим смехом, Щукарь стучал ладонью по столу.

— Тебя, Гнус, к трактиру подпускать нельзя, — сказал Бес. — Ты ж его сам и съешь. С полатями.

— Я для пробы!.. Старшему положено пробовать!..

— Всё, — сказал я. — А ты, Гнус, мне на воде нужен. Кто струг водить будет? Кроме тебя некому. Да и привязался я к тебе.

Гнус расплылся в улыбке и принялся строить рожи Бесу.

— А теперь последнее на сегодня, и по домам — дел до заката гора… Гостомысл Твердятич. Первуша. Подойдите оба.

Они подошли — старик степенно, парень одёргивая рубаху. Стол притих, и лесные следом, чуя важное.

Я кивнул Волку, и Волк с Брагой выволокли из-за телег сундук. Он грохнул на стол — доски крякнули. Я откинул крышку.

Серебро лежало вровень с краями.

Гривны в связках, обрубки, монета россыпью, восточная и наша вперемешку. Солнце нырнуло в сундук и заиграло, и над столом встала тишина.

— Госссподи… — выдохнул староста в который раз.

Житобуд издал горлом тонкий звук. Князь Борислав перекрестился на сундук, как на образа. Лесные глядели молча, но лица их закаменели. Серебро на всех языках серебро.

— Это на дорогу. — Я положил руку на край. — Воеводе под начало, Первуше под запись. Отсюда наём: всякому работному плата. Отсюда инструмент: топоры, пилы, скобы, канат. Считать честно, записывать всё. Первуша, грамоту разумеешь?

— Разумею. Дьячок учил.

— Будешь писать все расходы. Всяк, кто получил, — в бересту: кто, за что, сколько.

— Осилю, батюшка Кормчий.

— И ты, князь. — Борислав вздрогнул и оторвался от сундука. — Дорога всем миром строится — стало быть, и княжье плечо надобно. С волостей твоих пойдут работные — не препятствуй, подсоби. Подводы понадобятся, лес с твоих угодий, хлеб для артелей — воевода скажет, ты дашь. Потом на дороге работать вместе будем, так что в накладе не останешься, сам слышал, что тут вырастет.

— Да я… — Князь приосанился. — Да я всей душой! Для такого дела!.. Ты только это, Ярослав… ты воеводе накажи, чтоб он мне тоже… ну… записывал. Чего я дал. А то как считаться-то…

— Запишут тебя, князь. Первым столбцом.

— Во. — Борислав удовлетворился и снова уставился в сундук.

— Ну и всё тогда. — Я захлопнул крышку, и поляна выдохнула. — Работа с завтрашнего утра, воевода распоряжается, старшие людей готовят, как сговорено. А наши — собираться. К вечеру отходим.