Речной князь 7 (СИ), стр. 23

Гнус за моей спиной шумно выдохнул и сказал вполголоса, для всей гриди разом:

— Видали, братцы? Пришёл с бочонком — уехал без порток. Пять мешков за так, пять за серебро, и ещё спасибо скажет, что в добрые люди записали…

Гридь заржала, и мешки понесли веселей.

Лесные пришли, когда солнце поднялось над кромкой в два дерева.

От пятнадцати гнёзд явилось семеро, старших над старшими. Вёл их давешний шаман с косточками. Личин нынче никто не надел. Шли открыто, при свете, через поле от кромки к засеке, и шли трудно. Я видел, чего им стоил этот путь. Голым полем, среди бела дня, к чужой силе. Их деды так не хаживали никогда.

Дошли. Встали. Поклонились с достоинством все семеро.

— Пришли, громовой, — сказал шаман. — Считаться пришли, как велел.

— Добро, что пришли. Садитесь к столу. — Я повёл рукой на врытый у засеки стол с лавками. — Только сперва вон туда гляньте.

И кивнул на телеги.

Они повернулись и замерли.

Телеги стояли три, гружённые с верхом. Мешки с крупой рядами, кули соли, вязанки вяленого мяса. Поверх всего лежала Житобудова мука — сам привёз, сгрузил, и пересчитал при Гнусе. Добра было на все гнёзда, с запасом.

Лесные смотрели на телеги и молчали.

— Это ваше. Собрали еды вам на деревни, соль, мясо, мука. Разберёте по селениям, старшие разделят по дворам. Телеги вернёте.

Молчание стояло долгое. Деды пялились на еду и не могли понять к добру это или к худу.

— За что? — спросил наконец шаман.

Голос у него был осторожный. Подвоха он ждал. Они все ждали подвоха — всем своим лесным опытом, в котором даром не давали ничего.

— За то, что я в вашем селе был. Детей ваших видел. — Я пожал плечами. — До жатвы далеко, мужики придут не завтра. Не смотреть же, как ребятня умирает, пока мы тут дороги чертим. Всё. Другой цены нет. Садитесь, дело ждёт.

Они не сели.

Стояли и смотрели теперь уже с удивлением. Вчера они склонились перед громом и перед птицами. Перед силой склонились. Сила им была понятна, силе кланялись все их поколения. Но вот настал новый день и им дали три телеги жита. По соседски, как помощь в трудную минуту.

Сухой дед, старший из семерых, сказал вдруг что-то по-своему, коротко и гортанно. Шаман обернулся к нему. Дед повторил твёрже, и остальные отозвались вразнобой.

— Что он сказал?

Шаман помолчал, подбирая слова. Косточки в бороде качнулись.

— Старый Ворон сказал: огню мы клялись, потому что боялись. А этот день велит запомнить по-другому. — Он поднял на меня глаза. — Теперь будем помнить, что пошли за тобой не только за страх, но и за добро. От хлеба.

— От хлеба самая крепкая служба и выходит. Садитесь, старшие. Дорогу чертить будем.

И они сели.

Я кликнул своих, и к столу сошлись все, кому положено: Гостомысл с Первушей, Щукарь с моими вчерашними каракулями под мышкой, Волк, князь Борислав. Житобуд, обернувшийся с мукой, тоже пристроился с краю — его никто не звал, но и не гнал: пусть слушает, ему полезно. Народ обсел стол с двух сторон, наши и лесные вперемешку, и я развернул бересту.

— Гляди, старшие. Вот вода ваша, вот наша. Вот холмы. Дорога пойдёт так.

Уголёк повёл черту, и семь седых голов склонились над ней.

Сперва лесные только смотрели. Потом Старый Ворон протянул тёмный палец и ткнул в бересту, в самую середину черты, и сказал своё гортанное.

— Говорит — тут мокро, — перевёл шаман. — По весне заливает, озерцо стоит долго.

— Насколько заливает? По колено? По пояс?

Ворон выслушал перевод, фыркнул и показал ладонью себе по грудь.

— Ого. — Я поглядел на черту. — Стало быть, тут не гать — тут насыпь нужна, с водоспуском… Добро, что сказал, дед. Мы б весной хлебнули.

Уголёк пополз в обход, и Ворона прорвало. Он тыкал в бересту пальцем, как дятел, и шаман едва поспевал переводить. Тут ключ бьёт из-под камня, воду можно брать. Тут глина, в дожди поплывёт. Этим распадком не веди, там по осени лоси ходят на солонец, стадо всю просеку стопчет. А вот тут, тут веди, тут грива сухая, дедова тропа лежала… Остальные лесные подтягивались один за другим: заспорили о чём-то между собой, два старика разругались в голос из-за какого-то ручья, шаман махал на них руками, — а я вёл уголёк, стирал, вёл заново, и черта на бересте выправлялась у всех на глазах.

— Ну и ну, — сказал Гостомысл вполголоса. — Я эту сторону полвека воевал. А гляжу вот — и не знал её вовсе.

— На то и они здесь, воевода. Никто не знает лес лучше тех, кто в нём прячется… Так. — Я отряхнул руки и оглядел стол. — С чертой закончили. Теперь все слушайте главное. Для того и собрал всех.

Я поднялся.

— Вы думаете, мы тут волок строим. Дорогу, чтоб лодьи перетаскивать с воды на воду. — Я обвёл стол глазами. — Так вот: волок — это половина дела. Меньшая половина.

— Это как — меньшая? — не понял Гостомысл. — А большая где?

— А большую сейчас покажу. Считайте со мной. Купец пришёл с лодьёй. Лодью приняли, поставили в сани, потянули через холмы. День она идёт, а то и два, коли очередь. И всё это время купец — где?

— Ну… тут, — сказал Первуша. — Ждёт.

— Ждёт. Здесь. С мошной на поясе. — Я поднял палец. — Умаявшийся, голодный, при деньгах — и ему некуда деться. Вот теперь думайте: чего ему надо?

— Пожрать! — брякнул Гнус раньше всех и сам смутился. — Ну а чего… С дороги-то — первое дело.

— Верно. Пожрать. Молодец. — Я кивнул. — И вот у Изяслава на волоке что? Постой с кормёжкой, каша да лавка вдоль стены — всё. А у нас встанет трактир.

— Чего встанет?..

— Изба едальная. Большая — печи в два зева, столы на полсотни ртов, и варятся в ней с утра до ночи: щи с мясом, каша с салом, пироги, рыба, квас. Работники посменно здесь же, чтоб в любой час горячее подать. Голодный человек с дороги за горячее платит не глядя.

— На полсотни ртов⁈ — Староста деревенский, который пришел с мужиками от Волка земли, аж привстал. — Батюшка, да откуда ж полсотни-то разом⁈

— От очереди, дед. Лодьи-то по одной через холмы идут — стало быть, у вымола всегда очередь стоит. Три лодьи, пять, в добрый день десять. На каждой купец, приказчики, гребцы — вот тебе и полсотни ртов, и все при серебре, и всем скучно… — Я усмехнулся. — А где очередь скучает — там торг сам родится. Вдоль очереди пойдут коробейники с лотков продавать пироги горячие, квас, обереги, что лесные друзья вырежут, мелочь всякую. Купец приедет к себе, оберег покажет Скажет, не землях страшных был и вон чё привез. С руками оторвут. Бабы ваши с лотками, старшие, — я повернулся к лесным, — и ваши тоже. Дичина копчёная, мёд бортный, ягода — у деревенских такого нет, а купец за лесное платит вдвое.

— Стой, стой, батюшка!.. — Староста замахал руками, как от наваждения. — Это чего ж выходит — моя Лукерья с пирогами к лодьям пойдёт, и ей за то серебром⁈ Кажный день⁈

— Каждый день, покуда вода стоит.

— Госссподи… — Староста сел мимо лавки, его поймали. — Да она ж… да у ей пироги-то — вся волость знает!.. Лукерья!.. — Он вскочил и заорал было в сторону деревни, но его усадили обратно.

Шаман переводил, спотыкаясь, и лица лесной делегации вытягивались всё сильнее. Один из стариков — сухонький, в бобровой шапке — вдруг зачастил что-то, дёргая шамана за рукав.

— Спрашивает, — перевёл шаман, — рыба ихних озёр… чёрная, копчёная, какой на реке нет… её тоже — к лодьям?

— Её — первой. За диковинную рыбу купец платит, не торгуясь.

Старик в бобровой шапке откинулся и уставился в небо, шевеля губами. Считал.

— Погодь, Кормчий… — Волк щурился, соображая. — Ты сказал — купец тут день, два. А ночевать?

— А вот. Постоялый двор у нас есть. Заходи, дорогой. Клети чистые, полати. Избы попроще для гребцов. Баня при нём — человек с воды первым делом в баню просится, а из бани в трактир, а из трактира спать, и за всё платит.

— И за сон⁈ — Первуша не выдержал, влез поперёк старших и покраснел ушами, но вопроса не забрал. — За сон-то — платить⁈ Спать же… спать же даром можно, под телегой!