Речной князь 7 (СИ), стр. 22

Ишь ты. Сломались, перешли, а порядок блюдут. И правильно делают. Мне их обет нужен не меньше: старики поклянутся при всех — слово понесут по гнёздам, и каждый вилец в лесу будет знать. Дешевле любой заставы выходит.

— Дам, — сказал я. — На чём клянётесь?

— На огне. — Шаман кивнул на костёр. — Огонь всё слышит. Огонь Хозяину брат… — Он осёкся, покосился на меня и поправился с почтением: — Меньшой брат. Огню скажем — Хозяин услышит.

— Годится. Веди, как у вас заведено.

И они стали становиться к огню.

Старики обступали костёр медленно, по старшинству, которое знали без слов. Мне показали место против шамана, через пламя. Наши смотрели молча. Гостомысл поднялся с бревна из уважения к чужому обряду. Старая порубежная школа. Волк остался, где стоял, Бес с Рыжим при нём, а Гнус забился за спину Рыжего и выглядывал оттуда одним глазом.

Дед с клюкой остался вне круга.

Никто его не гнал. Про него забыли. Он стоял в темноте по ту сторону, один, и круг сомкнулся без него.

Шаман заговорил.

Говорил он на своём — гортанно, мерно, нараспев, и старики подхватывали концы слов общим выдохом. Я не понимал ни слова и понимал всё. Такие вещи говорятся одинаково на всех языках. Слово. Огонь. Род. Костёр перед ним горел ровно, и старые лица в его свете были торжественны.

Потом он замолчал и посмотрел на меня. Мой черёд, стало быть.

— Скажу по-своему, — предупредил я. — Огонь, слыхал я, все языки разбирает.

По кругу прошло одобрение.

— Слово моё такое. — Я говорил громко, на весь круг, на всю поляну. — Мужиков ваших верну. Платить буду, как своим, без обмана. Земли вашей не трону. Веры вашей не трону. Обычая не трону — окромя кровавых камней, тем стоять не дам. Худого без вины не сделаю никому, ни старому, ни малому. А кто из моих ваших без вины тронет — спрошу, как за своего. — Я помолчал. — Вот моё слово. При огне сказано.

Шаман кивнул, поднял руки над костром ладонями вниз и набрал воздуху для последних слов.

А с холмов дохнуло.

Порыв прошёл по поляне низом во все костры. Пламя припало к углям, выбросив тучи искр, и поляна на один вздох ухнула в темноту. Потом пламя встало. Поднялось выше прежнего, и свет плеснул по кругу и по задранным лицам.

А с елей сорвалось вороньё.

Стая снялась и пошла над поляной. Грай ударил сверху, из пустой темноты. Орали над самым огнём, кружили над воздетыми руками шамана.

Круг рухнул на колени.

Все повалились, где стояли, — старики, жрецы, сам шаман, — утыкаясь лбами в землю, и сквозь вороний грай над поляной пошёл общий стон. Гнус сполз по спине Рыжего куда-то вниз. Князь крестился обеими руками попеременно. Даже по гриди прошло. Они качнулись, кто-то охнул, звякнуло железо.

Я стоял среди коленопреклонённых и смотрел вверх, в орущую черноту.

Стая откружила и ушла. Грай стих за холмами. Стало слышно костры.

Старики поднимались с колен по одному. Глаза их глядели на меня теперь так, что делалось почти неловко.

— Обет принят. — Голос шамана сел до шёпота. — Слышали все. Птицы Хозяина слово взяли.

— Ну и славно. — Из темноты, кружась, спланировало воронье перо. Я поймал его, поглядел и сунул за пазуху. — Утром жду старших у засеки. Будем считать, кому сколько людей и куда первых ставить. А теперь по домам. Ночь на дворе.

И лесные потянулись к кромке, оборачиваясь через шаг. Последним, один, брёл дед с клюкой. У края темноты он остановился. Обернулся. Посмотрел на меня через всю поляну и скрылся во тьме.

Я отвернулся к своим и усмехнулся. Надо же как ветром ворон вспугнуло. Занятно.

Что-то больно мне везёт с погодой в последние дни. Привыкать не буду.

— Господи-святы… — Гнуса прорвало шёпотом на всю поляну. — Вы видали⁈ Нет, вы видали⁈ Птицы!.. Это ж они слово принимали, я сам видал, у меня аж вот тут…

— Так. — Я забрал у него корчагу, потому что корчага ходила ходуном. — Охрана у дороги будет, считай, местная. Уже хлеб… Щукарь!

— Тут я, — мрачно отозвался Щукарь от дальнего костра.

— Завтра с утра размечаем первый увал. Чертежи саней чтоб к обеду были. Нечего время терять.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Обвёл глазами поляну — вытоптанный круг, чёрное небо, меня с корчагой.

— Сани ему, — сказал он с чувством. — К обеду. Тут птицы небесные обеты принимают, а ему сани… Тьфу! Будут сани. Токмо уговор, Кормчий: ежели за чертежом чего с неба слетит — черти сам!

Глава 11

Утро у засеки началось с мешков.

Я поднялся до света — сон в эти дни шёл короткий, дела гнали, — и первое, что велел, собрать еды. Вильцево село стояло у меня в глазах со вчерашнего дня. Землянки. Молчащая ребятня по тёмным проёмам. Дети, прозрачные до синевы, что смотрели на чужих огромными глазищами. Такое из головы не выкидывается, сколько дел сверху ни клади.

— Волк. Сколько в Вепревых амбарах жита?

— Ключник сказывал — много. — Волк поглядел на меня, соображая. — Вепрь запасливый был… Ты чего удумал?

— Лесным собрать. На все гнёзда, крупы, соли, мяса вяленого. Старейшины придут — чтоб телеги стояли готовые.

Волк поднял бровь. Подержал её так. Опустил.

— Моя земля — мои амбары, — сказал он. — Собе­рём. Только с нашего тоже добавь, а то скажут — Волк добрый за чужой счёт.

— Добавлю. Гнус, возьми парней и со струга возьми сухарей каких, соли немного, солонины.

Засуетились. Гостомысл, послушав, крякнул и послал Нечая к себе на заставу — «пусть с ледника возьмут, чего там есть». Князь Борислав, сообразив, куда ветер, торопливо пообещал прислать «от щедрот». Закатали телегу, вторую, мешки ложились рядами, и над всей этой суетой стоял недоумённый гуд. Гридь таскала и не понимала зачем. Кормить лесных, что дедов резали. Мир миром, обет обетом — а это уж как-то…

Вслух, однако, не роптал никто. Побаивались.

Зато один не из гриди не утерпел.

Житобуд прикатил к засеке с утра пораньше — принесло его, видать, ещё затемно. Пронюхал средний братец, что у Вепревой межи большие дела заворачиваются, и явился крутиться. Привёз бочонок мёду «брату на новоселье», ходил за Волком по пятам, заглядывал в глаза и считал, считал глазками всё, что видел. А как понял, куда грузят мешки, — не стерпел.

— Погодь, погодь… — Он заступил дорогу мужику с мешком и повернулся ко мне, и голос его пошёл вверх: — Это что ж деется, люди добрые? Это… лесным⁈ Нечисти этой — жито⁈ Да они ж соседей наших и нас испокон резали! Да пущай передохнут с голоду, туда им и дорога, всей округе легче! А то ишь — крупу им, соль им! Соль-то нынче почём, вы считали⁈

Двор притих. Мужик с мешком застыл, не зная, нести дальше или ставить.

Я подошёл к Житобуду. Он был ниже меня на голову, и сразу это вспомнил.

— Соль я считал, — сказал я. — Теперь ты посчитай. В тех гнёздах сидят старики, бабы и ребятня. Мужиков там нет — мужики у меня. Резал людей не тот младенец, который нынче с голоду пухнет. — Я помолчал. — А теперь главное, мельник, и ты запомни крепко. Я вчера этим людям слово дал, а они мне — своё. С этого дня они мои, а своих я не морю голодом. Ни правых, ни виноватых, ни тех, кто тебе не нравится. Особенно последних.

— Да я ж не… я ж только про соль…

— Про соль. — Я кивнул и усмехнулся. — Тогда так, раз ты считать любишь. С мельницы твоей — десять мешков муки. Сюда, к засеке. Прямо сейчас можешь начинать — до полудня обернёшься, если мешкать не станешь. — Я наклонился к нему чуть ближе. — За пять мешков заплачу серебром, по весу. А пять мешков ты дашь сам. От щедрот. Голодающим детям — ты ж у нас добрый человек, просто про соль забеспокоился. Вот и покажешь округе, какой ты добрый.

Житобуд открыл рот. Посчитал. По лицу его прошла мука, но двор смотрел, гридь смотрела, брат смотрел, и деваться из этого угла было некуда.

— Пять… от щедрот… — выдавил он. — Как не подсобить… для мира-то, для деточек…

— Вот и славно. Чего стоишь? Мука сама себя не привезёт.

И Житобуд пошёл. Побежал почти — к телеге своей. Бочонок мёду так и остался стоять посреди двора, всеми забытый.