Речной князь 7 (СИ), стр. 21

Я подкинул полешко и устроил его в углях поудобнее. Дед стоял и слушал.

— Зверя своего вы за зиму выбьете, его у вас и так с гулькин нос, я по детям вашим видал. Вот тогда и поглядим, как вы перезимуете. Когда жрать станет нечего и начнёте друг дружку есть. К весне от вас никого не останется, дед. Ни одного человека. — Я поднял глаза от огня. — А мужики ваши всё это время будут живы и сыты. У меня. Так и продолжат работать. Только возвращаться им станет некуда.

Я замолчал, и стало тихо.

Костёр трещал. Где-то в темноте, у дальнего огня, фыркнула лошадь.

Дед стоял надо мной, как стоял. Только клюка его, что целила мне в грудь, опустилась и ушла остриём в землю.

А за его спиной, на краю поляны, зашевелились.

Один из жрецов медленно повернул личину — к соседу, старику с посохом. Тот не ответил, глядел в землю. Ещё один, кряжистый, в рысьей шапке, переступил и оглянулся на лес. Крайний слева, самый молодой из старших, поднял руку и потрогал горло.

Наш давешний шаман с косточками стоял среди них с краю. Этот не шевелился вовсе. Он смотрел на своего старшего неотрывно.

Ну а я не торопился. Взял чашу с бревна, заглянул — пустая. Гнус сунулся было с корчагой и я качнул головой. Взвар полился в чашу.

Гостомысл смотрел на лесных из-под седых бровей. Волк у края света склонил голову набок. Этот явно прикидывал сразу ли головы им посшибать или подождать ещё немного. Князь Борислав переводил круглые глаза с меня на деда, и по лицу его было видно, что рассказывать про этот вечер он будет до конца своих дней.

Дед перенёс вес на клюку. Грудь его поднялась, рот открылся…

— И не прикрывайся Хозяином.

Я сказал это раньше, чем он выдохнул первое слово.

— Вижу же, чем крыть собрался. Хозяин не выдаст, Хозяин за вас, лес испокон стоял… — Я поставил пустую чашу и поднялся с бревна. Разогнулся во весь рост, и теперь уже я смотрел на деда сверху, а огонь лежал между нами. — А ты оглянись, старый. Что толку вам от вашего Хозяина? Что толку от жертв ваших? Вы ему сколько поколений кровь на камни льёте — и где он? Мужики ваши в полоне. Все, до последнего. Бабы с голоду пухнут, дети прозрачные — я в селе вашем был, я видел. Зверь из лесу уходит. А вчера я вашему идолу голову снёс топором. И что? Испепелил меня Хозяин? Громом прибил? — Я развёл руками и ухмыльнулся. — Вот он я. Целый. А идол ваш лежит рожей в мох.

Лесные на краю поляны стояли не дыша. Личины глядели пустыми прорезями. Вот только глаза за ними были наполнены страхом.

— Знаешь, почему Чернобог вас не слышит, дед? — Я понизил голос, и тишина подалась ко мне вместе со всеми, кто в ней стоял. — Потому что заблудились вы в вере своей. Тёмный брат не принимает кровь невинных. Не берёт зарезанных исподтишка путников — связанных, слабых, тех, кто ответить не может. Такая кровь для него не треба. Ему кладут кровь воинов, взятую в честном бою. Вот его цена. Я-то знаю. Я с ним в расчёте. А вы ему краденое совали. Позорили имя его на весь лес. Вот он от вас и отвернулся и судьбу вашу отдал. Знаешь кому?

Я дал вопросу упасть в тишину.

— Мне.

И деда прорвало.

Он взвился всем телом, будто в него ткнули головнёй. Клюка взлетела над головой, волчья шкура съехала с плеча, и он заорал. Страшно заорал, в голос, брызгая слюной через огонь. Слова полетели вперемешку, наши и лесные, гортанные, рваные:

— Лжа!!! Лжа поганая!!! Рот твой сгниёт за слова такие! Пришлый!!! Кто ты есть, чтоб волю Хозяина толковать⁈ Я!!! Я его волю ношу, деды мои носили, деды дедов!!! Кара на тебя!!! Тьма тебе в глаза, мор на семя твоё! Хозяин выпьет очи твои, вороны расклюют язык твой лживый!!! Кости твои!.. Кровь твоя!..

Он приплясывал на месте, задыхался, тряс клюкой, и старые, страшные проклятья, копленные всей его долгой жизнью, сыпались из него горохом. Гнус за моей спиной мелко забормотал и, судя по звуку, крестился на каждое третье слово. Кто-то из гридней сплюнул через плечо. Князь Борислав съёжился на бревне и стал меньше.

А я стоял и слушал. И было мне скучно.

Так орут, когда из-под ног уходит последнее. Всю жизнь этот дед один толковал волю Хозяина — а теперь пришёл чужак и забрал его бога себе.

Я ухмыльнулься, а потом и вовсе улыбнулся. Уж больно забавно дед скакал. А он остановиться уже не мог. Из него всё сыпалось и сыпалось.

— Гнус, подкинь еще, — я повернулся к другу. — Боюсь он мне костер затушит слюнями своими.Гнус хрюкнул и Бес вместе с ним.Я же перевёл глаза с него на строй старейшин — и нашёл, кого искал.

Давешний шаман, с косточками в бороде, тот, что вчера вёл нас в село, стоял с краю. Теперь он один смотрел на меня, потому что видел снесённую голову идола — и целого святотатца над ней. И теперь слушал, как его старший проклинает этого святотатца всеми карами, — и ждал подействует или нет.

С каждым дедовым проклятием, что падало на меня и не оставляло следа, что-то в этих глазах менялось.

А дед все не унимался и мне это надоело. Я махнул рукой старейшинам, привлекая внимание и сказал:

— Мужики, уймите вашего блаженного. О деле говорить мешает.

Старейшины не шевельнулись. Ясно. Унимать ТАКОГО у них рука не поднимется.

Ладно. Проще сделаем.

Я повернул голову к старейшинам и стал говорить с ними. Дед орал за краем — я говорил мимо него, не повышая голоса, и им приходилось тянуться ко мне сквозь его крик.

— Теперь о деле, мужики. Я в селе вашем вчера был. Как вы живёте это же ужас один. Дети у вас голодные. Земля бедная, зверя, видать, подвыбили. Вы зиму не переживёте. Да и летом — то худо будет. Сами знаете. Не мне вам считать.

Дедов ор начал спотыкаться. Орать в спину, которая тебя не видит, — надолго никого не хватает.

— Смотрите что покажу. Боги богами, а жрать от этого меньше не хочется и у меня есть предложение.

Я присел у костра и повёл прутом по земле черту. Старейшины подались вперёд.

— Вот холмы. Тут ляжет большая, торговая дорога, от воды до воды. Волок называется. Будем купеческие лодьи с одного берега до другого перетаскивать, чтобы через нас все шли. — Я вёл прутом, и полтора десятка личин следили за прутом, как за живым. — Строить её нужны руки. Работать на ней надо. Еду горячую торговому люду продать, барабаны крутить, волов обихаживать. И стеречь её нужны люди. Доходить начало помаленьку?

Старейшины переглянулись и парочка кивнула.

— Так вот. Соглашаетесь — я мужиков возвращаю. Будут у меня на этой дороге работать за плату. Платить будем едой, товаром, серебром. Как своим людям, без обмана. Сыновья ваши будут дома, при деле и при хлебе. Дети голодать перестанут. Заживёте как люди. Одно условие у меня: с кровавыми требами заканчиваете. Резню на кромке забыть. Навсегда.

Дед за костром уже сипел с перерывами, и в перерывах было слышно, как трещит огонь.

Я поднялся.

— Вам решать. — Я кивнул на сипящего. — Можете остаться с ним. Прятаться по кустам, класть краденую кровь на камни и к следующей весне от вас ничего не останется. А можете жить. По-людски, как все, у кого хватило ума. — Я помолчал. — Неволить не буду. Утром жду ответ.

И отвернулся к своим.

— Гнус. Вот теперь наливай. Пересохло — страсть.

Гнус метнулся к корчаге, а за спиной у меня зашуршало.

Я обернулся, хлебнул взвар и принялся глядеть, что там старичьё надумало.

Старейшны переглядывались и шептались. Потом один махнул рукой и прошёл на мою сторону костра. За ним потянулись и остальные.

А дед остался один. По ту сторону огня, в съехавшей волчьей шкуре, с клюкой. Рот его шевелился, но звука уже не было.

— Ответ, стало быть, утра не ждёт, — сказал я. — Ну и ладно. Быстрее начнём, быстрее закончим.

— Быстрее, — повторил за мной давешний шаман.

Он вышел из строя на шаг и качнул косточками в бороде.

— Только слово надо, громовой. По-вашему — клятва. По-нашему — обет. Без обета уговор что вода. Нынче есть, завтра утекла. Старшие обет дадут — гнёзда держать будут. Крепко будут. — Он помялся и договорил, глядя мне в глаза: — И ты дай. Ты своё — мы своё. Так по правде.