Речной князь 7 (СИ), стр. 15
— Ихняя метка. — Старик говорил вполголоса. — Стало быть, дошли. Отсюда земля Вильцев начинается. А может, уже началась. У них не по-нашему, Ярослав. Столбов нет, межи нет. Метка тут, метка там, а где промеж них черта, про то одни вильцы знают. Может, мы уже с полверсты по их земле топчемся.
Сзади кто-то охнул. По вздоху я узнал Гнуса.
Я огляделся, прикидывая в голове, где местные байки, а где правда.
Шагах в двадцати правее, в молодом ельничке, земля лежала неправильно. Глаз сразу не цеплялся, но если присмотреться, увидишь настил из лапника, присыпанный хвоей. Вокруг него хвоя валялась как попало. Настил был шириной в сажень, а под ним, наверняка, яма. Я повёл глазами дальше, вдоль прогала. На краю прогала стояла наклонная лесина. Подрубленная. Комель держался на честном слове, вершина легла в развилку соседней ели, а вниз от развилки уходила в траву тёмная волосяная вожжа.
Яма на тропе. Лесина на сторожке. И прогал этот был не прогал, а воронка. Зверю и человеку ход подсказан, и ход считан.
— Воевода. Вон та лесина наклонная. И настил под ней, левее. Видишь?
Гостомысл поглядел, потом выдохнул сквозь зубы.
— Вижу… Тьфу ты. Прямо у метки поставили. Досюда, выходит, ходи смело, а от метки первый шаг — и ты в яме. — Он повернулся ко мне, и лицо у него отяжелело. — Всё, Ярослав. Дальше я не поведу, и не проси. Я эти места знаю. Оттого и знаю, что дальше только голову класть. Тут каждый прогал считан, каждая тропка стережёна. Деды наши ходили вильцев отгонять, силой ходили, при копьях. Назад пришли не все, а кто пришёл, тот в этот лес боле ни ногой.
Я стоял и смотрел в глубину.
Ельник уходил вниз и темнел там до черноты. Стало слышно, как за спиной дышат пятнадцать мужиков. Бес подошёл и встал у плеча. Я скосил глаз. Пальцы его перебирали гайтан с оберегами, и сам он этого не замечал.
— Голова, — сказал он вполголоса. — Поглядели, и будет. Пошли отсюда. Не наше тут.
Страх за моей спиной поднялся стеной. Я его чуял, как чую перегруз на корме, и понимал, что вот она, моя настоящая беда. Не яма под лапником. Купца по тракту, где у возчиков шевелится хребет, не заманишь никаким барышом. Дорогу мало построить. С этим лесом надо решать.
Тут подал голос Гнус.
Он протолкался поближе, держась на всякий случай поближе к отряду, и спросил у Гостомысла шёпотом. Любопытство в том шёпоте насмерть боролось со страхом.
— Дядька воевода… А они чьи? Вильцы-то. Каким богам требы кладут?
— Тёмным. — Гостомысл ответил нехотя, через силу. — Толком никто не знает. Старики сказывали, что молятся они ночным богам, которых у нас и поминать боятся. Светлых у них вовсе нет. И требы ихние… — Он помолчал. — Кровью они требы кладут, Гнус. Людской. Потому вильцы и полона берут. Кого в лесу взяли, тот у них на камни лёг. Так старики говорили.
Гнус сглотнул и перекрестился. Кто-то из гридней сплюнул через плечо.
А у меня в голове щёлкнуло. Знакомо так щёлкнуло.
Так ложится в паз деталь, которую долго вертел в руках и не знал куда деть. Я стоял, смотрел в чёрный ельник и считал расклад.
Все мужики этого племена, а, скорее всего, не только этого, ушли в поход. Ушли и никакой вести от них нет. Сейчас там за болотами сидит племя из баб, стариков и недоростков и ждёт хоть какого слова. Ждёт и не дожидается. Род без мужиков — мёртвый род, и это им известно куда лучше моего.
И вот какая интересная штука — все их мужики у меня в плену и только я решу вернуть их или нет. Хорошая позиция.
Гостя с таким знанием не кладут в яму на подходе. Его сперва слушают. А уж поговорю я с ними как надо. Не знаю, помогает ли мне покровитель или нет, но пусть посмотрит на тех, кто беззащитных режет, поближе.
Я в эту чушь не верю, но если предположить, то кровь крови рознь. Одно дело в бою жизнь забрать другое дело как трус беззащитных резать.
И идти надо сейчас, пока дозор глядит и весть пошла к их старшим. И идти одному. Толпа с железом для этого леса — война. нападут как пить дать, им терять нечего.
— Так, — сказал я.
Видно, голос у меня был не тот, потому что обернулись все разом.
— Есть идейка. Ждите здесь. Я пошёл.
Мгновение висела полная тишина.
— Куда⁈ — Бес очнулся первым. — Э! Голова! Куда пошёл⁈ Туда⁈ Один⁈
— И я! — сипло сказал Гнус. Он был белый, как берёста, и по роже было видно, что сказанному он сам не верит и уже жалеет. Отступать было поздно. — Чего уж… И я, стало быть.
— Ярослав. — Гостомысл шагнул ко мне, словно пытался остановитьм еня у края обрыва. — Ты меня слышал ли? Оттуда не выходят.
— Слышал. Потому и не пойду далеко. Вы меня видеть будете. — Я оглядел их всех. Беса, серого Гнуса, старика, притихших гридней. — Полтора десятка мужиков с железом для этого леса война. — Я кивнул на настил под лапником. — А мне поговорить с ними надо. Пришёл я открыто, среди дня, не таясь. Так что сразу не нападут.
— А как разглядят? — тихо спросил Гнус.
— А вот это мы и выясним.
Волк за всё это время не проронил ни слова. Он смотрел на меня своим взглядом и в конце коротко кивнул. Что-то своё он понял.
— В общем, приготовьтесь и ждите. Ну и ничему не удивляйтесь, если что. Придётся на их языке говорить.
И я пошёл.
Мимо сухой сосны с лосиным черепом. Мимо жжёного знака. Краем прогала, обходя настил по чистому, вниз, в ельник.
За спиной стояла мёртвая тишина. Потом Гнус, пристроившийся рядом, сказал шёпотом, слышным на весь лес:
— Я с тобой, Ярик, раньше срока поседею. Но отходить не буду.
Бес, пристроившийся рядом, только кивнул.
Глава 8
Гнус много чего в жизни повидал.
Он тонул два раза, горел один, от медведя бегал один раз, а на спор с Рыжим съел жабу. Жаба, кстати, оказалась ничего, курятиной отдавала. Так что человеком он себя считал бывалым, пуганым, и думал, что удивить его на этом свете уже нечем.
А вот поди ж ты.
Стоял он теперь в чужом мёртвом лесу, за черепами, за жжёными знаками, куда живые люди отродясь не совались, и смотрел, как Кормчий собирается будить лесную нечисть. Причём не как-нибудь тайком, а в голос.
Пошли они втроём. Кормчий впереди, а он с Бесом следом, потому что друга бросать нельзя. Гнус тогда враз пожалел о трёх вещах. Что напросился в поход. Что вообще родился на свет. И что перед выходом навернул полную миску каши, потому что каша в брюхе теперь лежала камнем и просилась наружу. Остальные остались у меток — рукой подать, если бегом да с перепугу. Только Гнус нутром чуял, что если тут кто за кем побежит, то не они за подмогой.
Лес молчал.
Не так молчал, как молчит лес добрый, где ветка хрустнет, дятел стукнет, сойка какая заорёт дурниной. Тут тишина стояла густая, как холодец. Ель чёрная сомкнулась поверху, свет шёл серенький, дохлый, и в этом свете каждая коряга глядела рожей. Гнус старался на коряги не смотреть, но коряги смотрели на него.
— Эй! — гаркнул вдруг Кормчий, и Гнус подскочил на месте. — Хозяева-а! Выходи, разговор есть!
Голос ушёл в ельник и сгинул. Ни эха, ничего. Сожрал лес голос и не поморщился.
— Хватит по кустам сидеть! — Кормчий упёр руки в бока, как на своей палубе. — Я по-хорошему пришёл! Два раза по-хорошему не зову!
Тишина. Только где-то слева, далеко, хрустнуло тихонько. И справа хрустнуло. Гнус хруст этот услышал не ушами даже, а мокрой спиной. Обкладывают. Как волки обкладывают, с боков заходят. Он покосился на Беса. Бес стоял смирно, рожа спокойная, только желвак на скуле ходил да рука будто невзначай лежала на топорище.
А Кормчий постоял, послушал тишину, покивал каким-то своим мыслям, и сделал такое, от чего у Гнуса каша в брюхе смёрзлась окончательно.
Он поднял голову к чёрным еловым вершинам. И заговорил. Спокойно так, по-свойски, как со старым знакомцем через стол.
— Ну что, друг мой Покровитель. Видал, а?
Гнус перестал дышать.
— Полюбуйся, кому ты тут землю отдал. — Кормчий широко и по-хозяйски повёл рукой вокруг. — Тёмным богам, вишь, требы кладут. Ночным. Твоим, стало быть, братьям, а то и тебе самому, кто их разберёт. А сами? По кустам сидят, как мыши. Ловушек понатыкали. Черепов навертели, знаков нажгли и думают, что все враз перепугались. Смельчака какого заезжего исподтишка резануть — это они могут. А чтоб выйти да в глаза поглядеть — кишка тонка.