Речной князь 7 (СИ), стр. 13

Стало тихо. Трещала лучина. Бес перекрестился и сплюнул через левое плечо.

— Ну. — Гостомысл откинулся и сложил руки на груди. — Услыхал, чего хотел. Теперь ты говори. На кой-тебе среди ночи дорога, которой не ходят?

Я обвёл глазами горницу. Четыре лица в неровном свете ждали.

— Затем, что по этой дороге я хочу пустить волоки мимо Изяслава.

Щукарь поперхнулся мёдом. Волк медленно поднял бровь. А Гостомысл поглядел на меня внимательно — так глядят на человека, проверяя, в уме ли он.

— Ярослав. Ты меня слушал ли? Там холмы.

— Слушал. Холмы, вильцы и никакого села с волами. — Я кивнул. — А теперь вы меня послушайте, все, — затем и поднял вас до петухов… С Изяславом нам воевать не с руки. Мириться я с ним тоже не собираюсь. Счёт у меня к нему набежал очень уж большой. Да и у Беса есть. — я поглядел на помрачневшего друга. — Изяслав мытарь, а мытарь всегда отжимает своё назад. Флот он скоро построит, к бабке не ходи, потому что серебро с волока каплет ему каждый день. Год, два — и на нашей реке снова встанут чужие боевые лодьи. И всё начнётся сызнова.

— Верно судишь, — сказал Гостомысл. — Изяслав обиды не забывает. Ждать умеет, а забывать не умеет.

— Вот. Бить нельзя, ждать нельзя, мириться не о чем. Остаётся одно. — Я поднял чарку и поставил её посреди стола. — Вот Изяслав со своей гридью, а гридь его кормит волок. — Я убрал чарку со стола. — А теперь представьте, что мимо пройти стало можно. Что осталось от Изяслава?

Тишина. Щукарь глядел на пустое место, где стояла чарка. Потом уставился на меня.

— Погоди… — Дед даже привстал. — Это ты что ж… Это ты его волок пересушить удумал? Чтоб купец Вепревой дорожкой пошёл, а Изяславова села — как не бывало?

— Ну.

— Так там же холмы!!!

— А у нас в лодьях дырки, — сказал я. — Тоже говорили — нельзя.

Щукарь открыл рот. Закрыл. Сел.

— Вот же ж… — сказал он с чувством. — Вот же ж зараза какая. Воевода, ты понял, нет? Он опять её удумал. Мысль эту свою. Я по роже вижу — удумал уже, всё, пропали.

Гостомысл переводил взгляд с деда на меня, и в глазах его воинский азарт бился со здравым смыслом.

— Ярослав. Холм — не лодья. В холме дырку не провертишь. Как ты купца через два холма поведёшь?

— Пока не знаю, — сказал я честно. — Может, и никак. Может, приду, погляжу — и вся моя задумка трухой рассыплется. А может, и не рассыплется. Я, воевода, в жизни повидал дороги, где посуху телега вязла, — а после по ним обозы шли. Холм холму рознь. Нужно смотреть какой крутизны, какой длины, что за земля там, где вода подходит. Это глазами глядеть надо и ногами мерить. — Я поглядел в оконце: серело уже всерьёз. — Потому собирайтесь. Светает. Идём глядеть.

— Куда⁈ — Щукарь аж задохнулся. — Сейчас⁈

— Сейчас. До холмов дойдём, посмотрим, порядимся и вернёмся. Воевода — проводником пойдём с нами, а ты, Щукарь, — глаза твои мастеровые мне там нужны. Волк, Бес — со мной. Полтора десятка при нас, харч на день. — Я встал. — И вот ещё что. Про то, что я тут говорил, — молчок. Узнает Изяслав раньше срока — придёт и сожжёт дорогу, покуда она тропинка. Дорога живёт, пока про неё молчат.

Они поднимались — кряхтя, переглядываясь, допивая на ходу. Гостомысл встал последним. Уже в дверях он обернулся:

— Слышь, Ярослав. А ведь и правда чуден ты. Мне бы кто сказал: придёт человек и станет князя дорогой воевать — плюнул бы. — Он покачал седой головой. — Дорогой. Не мечом, не огнём. Дорогой… Это ж кем надо быть, чтоб такое удумать.

— Купцом, — сказал Щукарь мрачно, нахлобучивая шапку. — Купцом и упырём. Идём, воевода, чего встал. Я с ним с ледохода хожу — он не отстанет.

Глава 7

Вышли, едва рассвело.

Гостомысл повёл нас своей тропой, вдоль Твердцы вверх, и первые же вёрсты показали, что ходок старик страшный. Шёл он с виду неспешно, вперевалку, а только тропа под ним таяла сама собой. Он где срезал, где перешагнул, где обошёл сырое, — и ни одного лишнего шага. Старик тёк, словно вода в знакомом русле. Мои растянулись следом цепочкой — Волк, Бес, Лыко с Вороном, Брага, полтора десятка своих при топорах и харче.

Замыкал Щукарь, и Щукарь был недоволен.

— Нет, ты мне объясни, — пыхтел он мне в спину. — Я-то вам на кой в этом походе? Я мастер корабельный. Моё дело — дерево да вода. А вы меня в горы поволокли. Я тебе что, землемер? Козёл горный?

— Глаза твои нужны.

— Глаза… Глаза мои дома, на верфи остались, вместе с разумом. — Он попыхтел ещё. — И сапоги я не расходил. Новые сапоги-то, я их к пиру берёг, а не по буеракам… Долго ещё?

— К полудню будем, — не оборачиваясь, сказал Гостомысл.

— К полудню. — Щукарь вздохнул с большим значением. — Ну-ну.

А Гнус был счастлив.

Угодья пошли нехоженые, богатые, и он нырял с тропы то за ягодой, то к дуплу, и рот его не закрывался ни на вздох. Лес ему отвечал как родному. То белка процокает, то сойка заорёт, — и выходило у них что-то вроде разговора.

— Борть! — доносилось из кустов. — Мужики, борть, вот те крест! Мёду в ней небось!.. А малинник! Медвежий малинник, точно говорю, вон как помято… Дядька Гостомысл, а мишки у вас тут какие? Крупные?

— Крупные, — сказал Гостомысл.

— А злые?

— Как когда.

— Ободряет, — сказал Гнус и перешёл с обочины на середину тропы.

Я шёл, слушал их вполуха и думал про греков.

Была в той моей жизни книжка про древних мореходов. Читал я её на вахтах, от скуки, а вышло впрок. Запала мне оттуда одна дорога.

Стоял у греков город Коринф, а при нём был перешеек — узкая каменная перемычка между двумя заливами. Кто хотел попасть из моря в море, тот обходил её вкругаля, мимо гиблого мыса. Про тот мыс сами греки говорили: пошёл в обход — забудь о доме. Там недели ходу, штормы, скалы. И коринфяне удумали хитрость. Они вырубили прямо в камне дорогу через перешеек. Дорога та была с двумя колеями, как санный след. На колеи поставили возок, широкую телегу-платформу. А на возок ставили корабль и тащили посуху, от воды до воды.

Веками так возили, перекидывали с моря на море целые флоты, и боевые лодьи, и купцов. Шесть вёрст камня против недель гиблого моря. Вся торговля пошла через Коринф, и город разбогател, как мало кто в тех землях.

Вот оно, самое главное. Разбогател не тот, кто сидел на мысу и стриг проходящих. Разбогател тот, кто построил дорогу.

Колею в камне мне не вырубить, да и не надо. Тёсаные лежни с жёлобом сработают не хуже, а дерево мы умеем. Сани под лодью тоже понятны. Рама-ложе по обводу днища, лодья в ней сидит, как в люльке. Одна беда оставалась. У греков перешеек был ровный, возок по нему тянули волы да люди. А у нас холмы, и в лоб на склон ни вол не тянет, ни артель.

Зато у меня есть то, чего у греков не было.

Нам просто нужно будет поставить кабестаны на холмах. Канат вниз, крюк в сани, четверо мужиков на вымбовках. И поползёт вверх то, что двадцать человек с места не сдвинут.

Складно выходило. Подозрительно складно, а этому я верить давно отучен. Всё решит место. Какой уклон, какой грунт, есть ли строевой лес под сваи, близко ли вода.

Поглядим.

— Кормчий. — Гнус вынырнул из кустов с новой заботой на роже. — Слышь, чего спрошу. А правду воевода сказывал — что дальше места худые? Что лес… это… глядит?

— Правду.

— А. — Гнус поглядел на какие-то ягоды в горсти. Есть их он передумал. — И мы, стало быть, прямо туда?

— Краем.

— Краем — это хорошо. — Он повеселел и тут же скис обратно. — А край у него где? Он же не столбами мечен… Или мечен?

— Мечен, — сказал Гостомысл. — Дойдёшь — увидишь. Мимо не пройдёшь.

Гнус открыл рот спросить, чем мечен. Поглядел старику в спину — и закрыл.

К полудню лес расступился. Тропа выкатилась на прогалину, к речке вьюну, о которой отец Волка рассказывал. Была она неширокая, тёмная, в ольховых берегах. Шла с той стороны водораздела и падала к Твердце перекатистым плёсом. Я присел у воды и опустил ладонь.