Речной князь 7 (СИ), стр. 12
Я перестал дышать.
Грузопоток.
Сила Изяслава — не гридь. Гридь — следствие. Сила его в том, что мимо его волоков не пройдёшь. Всяк купец, идущий с верховьев или в верховья, обязан вылезти на его берег и заплатить за переход. Именно с этой обязаловки кормится пять сотен мечей, ну и флот. Волок — корень. Остальное — ботва.
А если станет можно пройти мимо?
Я сел на лежанке.
Вепревы волока. Тайная дорожка с Твердцы за водораздел, которой прошла орда. Целая орда ведь прошла — стало быть, дорожка живая, сквозная… Стоп. Я осадил себя. Пешие прошли. Орда — это ноги да ноша на горбу. А купцу надо протащить лодью с грузом, и вот тут вопрос, на который у меня ответа нет: почему этой дорожкой не ходят?
Ведь не ходят же. Рядом с Изяславовым волоком лежит обходной путь — и ни один купец его не проторил, хотя мыт кусается, а торговый человек за резану удавится. Значит, что-то там такое помимо Вильцев, что дороже всякого мыта. Путь длиннее вдвое? Водораздел горбами, что лодью на катках не втащишь? Речки с той стороны мелкие, гати гнилые, топь? Вепрь-то со своими проводниками малым числом проскакивал, а обоз — не проскочит… Не знаю. Ничего не знаю, кроме одного того что даром такие дороги не пустуют. У пустой дороги всегда есть цена, и цену эту надо увидеть глазами, прежде чем считать дальше.
Потому что если цена подъёмная — если там можно намостить, расчистить, углубить, поставить на перевале ворот, как я «Навь» из ила таскал, — тогда…
Тогда Изяслав кончится. не сразу, но со временем кончится. Иссякнет его денежный поток.
Только он ведь не станет смотреть, как его сушат.
Я поймал эту мысль за хвост и додумал до конца. Первый же чужой караван, ушедший обходом, и Изяславу донесут — купцы народ говорливый. И он посчитает всё за один вечер, он не дурак. И придёт посуху уничтожить наши волоки. Дорога-то сухая, в гатях да просеках, самое его поле. Пятьсот гриди за ночь вырежут дозоры, сожгут мосты, завалят перевал — и будут правы по-своему. Его душат, он отбивается. Тягаться с ним на суше сегодня мне нечем.
Стало быть, так. Глядеть — сейчас. Торить — тихо и своих пускать помалу, без шума, гати крепить, будто для заставы. А открывать на всю реку — после юга. Когда за спиной будет серебро торга, войско, обмятое походом, и сход, что освятит дорогу общим уговором, — вот тогда пусть приходит жечь. Тогда поглядим, кто кого.
Сырой замысел. Дырявый. Может, завтра на перевале я увижу такое, что весь он рассыплется трухой.
Но проверить его мог только один человек, который полвека прожил через межу от этой дорожки и знает про неё то, чего не знает никто.
Я поворочался еще какое-то время. Даже поспал немного. Разлепил глаза, поглядел в оконце — светало потихоньку, но до петухов рановато.
Ну ничего. Кто рано встаёт, как говорится…
Хозяина я нашёл быстро — старик спал по-походному, в малой горнице у сеней, и дверь держал приоткрытой.
Постучать я не успел.
— Кто? — Голос из темноты был ясный, без единой сонной трещины. К голосу, я не сомневался, прилагался топор.
— Кормчий. Дело есть, воевода.
Возня, кресало, огонёк лучины. Гостомысл сидел на лавке в исподнем, седой, всклокоченный, и глядел на меня. На лице у него были писаны два вопроса: горим или напали. Третьего он пока не додумал.
— Что стряслось?
— Ничего. Разговор есть. Про Вепревы волока.
Старик поглядел на меня. На оконце, где едва серело. Снова на меня.
— Про волока, — повторил он медленно. — Сейчас?
— Сейчас.
— Ярослав. — Он потряс головой, как конь от овода. — Меня за полвека будили затемно раз сто. И всякий раз — либо пожар, либо вильцы, либо помер кто. А ты — про волока…
В сенях скрипнула половица, и в дверях образовался Щукарь — в кожухе поверх исподнего, со своей лучиной.
— Ага, — сказал дед. — Поднял уже, волчья сыть. Как знал я, как знал.
— Ты-то чего не спишь? — удивился Гостомысл.
— Его чую. Сквозь стену, как непогоду. Он же просто так не спит, упырь этот ночной. Он либо бесовство какое чудит, либо думает. А как думает, так у всех потом забот полон рот. — Щукарь прошёл и сел без приглашения. — Тебя с чем поднял, воевода? С пожаром или с задумкой?
— С… разговором. Про волока.
— С задумкой, стало быть. — Дед покивал и потянулся к корчаге. — Ну, наливай тогда. Помянем наше спокойствие. Точнее твоё.
— Да что ж у вас за порядки такие⁈ — не выдержал Гостомысл. — Середь ночи! Про волока! И все идут, будто так и надо!
— А так и надо, — сказал Щукарь. — Он, воевода, по дурному не будит. Дурное принесёт — пошли его да спи. А он дельное носит, паразит. В том и беда.
Гостомысл крякнул, поглядел на нас обоих — и полез за портами.
— Чуден у вас заведён порядок, гости…
Пока он одевался, на огонёк подтянулись остальные — в моей ватаге на свет среди ночи сходятся, как мотыльки. Волк возник в дверях бесшумно, одетый так, будто и не ложился. Следом всунулся Бес — этот спал. Рожа мятая, шрам подушкой отпечатан. Обвёл горницу глазами и оживился:
— О. Совет. Голова, а режем кого?
— Никого.
— А чего тогда ночью?..
— Сядь и слушай.
Расселись тесно: лучина, корчага мёду, пять рож в полутьме. Гостомысл сложил на столе руки и поглядел на меня исподлобья:
— Ну, Ярослав. Излагай своё дело, что до петухов не терпит.
— Излагаю. Только сперва сам ответь мне на один вопрос, воевода. — Я подался вперёд. — Вепрева дорожка. Она ведь лежит рядом с Изяславовым волоком. Мыт у Изяслава кусается. Орда прошла по ней — стало быть, путь сквозной. Так почему за всё время ни один купец её не проторил?
Гостомысл глядел на меня. Я видел, как за его глазами ворочается главный вопрос — ЗАЧЕМ мне это среди ночи, — но старик всё же решил ответить.
— Потому что дурных нет. — буркнул он с лёгкой досадой. — Дорога есть, да её нету.
— Это как понимать?
— А вот так. Ты сперва пойми, как Изяславов волок устроен, тогда и Вепрев поймёшь. — Он налил себе, выпил, утёр бороду. — Волок — это не «сел да поехал». Лодью первым делом разгружают. Всю, до последнего мешка. Гружёную её посуху никакой силой не сдвинешь. Груз идёт на подводы, порожнее корыто ставят на катки и запрягают волов. И вот тут вся Изяславова сила начинается. Путь у него через водораздел ровный. Низинкой лежит, седёлком эдаким. Ни подъёма, ни спуска в нём нету. Катки мужиками катятся, подводы рядом пылят. На волоке том целое село живёт. Волочане их называют. У них и волы, и подводы, и амбары, и постой. Купец пришёл, заплатил, и всё село на него работает. За седмицу обернулся — и на другой воде. Дорого? Дорого. Зато идётся. Деды так ходили, и отцы ходили, и никто не жаловался.
— Так. А Вепрева?
— А на Вепревой холмы.
Старик сказал это, как ставят точку, и потянулся к корчаге. Я ждал. Он налил, но пить не стал.
— Два холма, один за другим, поперёк всей дорожки. И кончился разговор, Ярослав. Лодью на холм не втащишь, да и катки назад стреляют. Хоть полсотни мужиков впряги — умаешься одно корыто переть, а за первым холмом второй стоит, ухмыляется. Был бы холм один, может, и прокопали бы за столько-то лет седловину. А два — копай не копай, замаешься. Пешему ещё ничего. Перевалил да пошёл, орда вон прошла. А торговой лодье там ходу нет. Дорога есть, да её нету. Понял теперь?
— Понял. Что там ещё?
Гостомысл помолчал. Когда заговорил снова, голос сел на тон ниже.
— А ещё та дорожка идёт краем ихних болот. Вильцевых. Не через болота — их земли туда только краем подходят. Только… — Он поглядел на Волка. Волк молча кивнул. — Худые там места. Наши туда не ходят. Не потому что заказано. Потому что не возвращаются. При мне смельчаки совались раза четыре, за мёдом да за зверем, ведь угодья там нехоженые, богатые. Ни один не вышел. И тел не сыскали. Вильцы, надо думать, их и приголубили. — Старик перекрестился. — Кто у самой кромки бывал, те сказывают, что тихо там не по-лесному. Птица не поёт. Зверь тропы обходит. И глядит на тебя лес. Затылком чуешь, а никого нет. Пробовали туда ходить, чтобы Вильцев отгонять, да бестолку. В тех чащобах с ловушками только голову класть.