Речной князь 7 (СИ), стр. 11

— А вот так. Правь обеими межами — своей и моей. Одна рука, одна калитка. — Волк усмехнулся. — Ты ж не думал, отец, что я тут репу сажать останусь? Я на земле не гожусь. У меня от тына тоска, я проверял. Мне вольный ветер ближе.

— Ветер ему… — Старик покачал головой, но спорить, похоже, не собирался. Он ответ знал раньше, чем спросил. Старик по всему думал о другом. Долго думал, шевеля прутом угли, и наконец сказал, не поднимая головы: — Ладно. Стало быть, так. Землю приму. Только и ты, Ярослав, прими кое-что.

— Говори.

— Меня возьми. — Старик поднял голову. — На юг. С вами.

Волк поперхнулся мёдом.

— Чего⁈

— Того. — Отец даже не повернулся к нему. — Я, сыне, всю жизнь на этих воротах простоял. Я на них парнем встал, при старом князе. Я на них мать вашу схоронил. Я всю жизнь гляжу в одну сторону — за реку, в лес, откуда придут. — Голос у него пошёл тяжелее. — А они, суки, пришли с другой. От соседа. Всё, что я стерёг, Вепрь продал за куны — и вся моя служба, выходит, стояла на честном слове паскуды. — Он швырнул прут в огонь. — Засиделся я. Прирос, как пень. А пню, Твердислав, видать недалеко — я это нынче понял, когда твой… когда ваш флот из-за поворота вышел, а я про него знал одни сказки.

— Отец. — Волк подался вперёд. — Ты слышал, куда мы идём? Это не межу держать. Это Холопий торг, там степняки, там…

— А ты меня не пужай степняками. — Старик повернулся к сыну, и в глазах его заплясал огонь. — Я степняков сёк, когда ты ещё мамкину титьку искал. Ты мне вот что скажи, вояка: ты сечь больше моего прошёл? Ну-ка, посчитаем. На пальцах.

— Я…

— Вот и помолчи.

Волк открыл рот. Закрыл. Поглядел на меня — ища подмоги, — и я впервые в жизни видел первого клинка реки в таком положении. Его только что отбрили, как мальца, и отбрил единственный человек на свете, которому это можно. Занятно.

А потом я смотрел на старика и считал всерьёз, потому что просьба того стоила. Воевода, который читает засаду по мятой осоке. Который водил сотни. При котором любая зелень станет гридью. Таких на реке — по пальцам одной руки пересчитать, и все при местах… И просился он не от дури и не от обиды. Старик хочет в последний свой поход. Мир посмотреть и себя показать. Чтобы было что у смертного одра вспомнить. Отказать такому — всё равно что живого в домовину уложить: сиди, дед, стереги.

— Не гожусь? — Старик понял моё молчание по-своему. — Стар?

— Годишься, — сказал я. — В том и беда, воевода. Ты один стоишь заставы — потому тебя и нельзя снять с межи, не заперев межу. Калитку голой не оставлю. Это условие тебе: найдёшь на своё место того, кто тебя заменить сможет — идёшь. Не найдёшь — не обессудь.

— Первуша, — сказал старик сразу. Думано было, стало быть, до всякой просьбы. — Молодой, да въедливый. Броды знает, зелень уже сам гоняет, и врать не умеет вовсе — я проверял, у него уши краснеют. — Он усмехнулся. — А на первый год приставлю к нему Сбыслава — хромой, да голова светлая. Вдвоём потянут.

— Поглядим Первушу. Время есть.

— Погляди, погляди… — Старик оживал на глазах — распрямлялся, теплел, будто из него вынимали по одному старые гвозди. — Ах ты ж… Юг. — Он потёр ладони и вдруг разбойно хохотнул. — Слышь, Твердислав. А ведь врут люди, что жизнь короткая. Это они просто на воротах сидят.

— Ты погоди радоваться, — буркнул Волк. — Кормчий ещё Первушу не глядел… И это… — Он помялся и выдал главное, что его грызло: — Отец. Ты со мной-то в одном строю стоять сможешь? Ты ж меня послед-ний раз видел, когда мне через плечо глядел. А я с тех пор, знаешь… я с тех пор по-другому режусь.

Старик поглядел на сына и ухмылка его стала шире.

— Вот на юге и проверим, кто по-каковски режется. Ты да я. — Он подмигнул. — Братьев твоих не зову, не боись. Куды им — у них ларцы.

И тут уже заржали оба, одинаково, вскинув головы. Я сидел между ними и смотрел, как ржут два волка, старый и матёрый, и думал, что за этим, пожалуй, и стоило плыть в такую даль.

— Одно ещё, воевода, — сказал я, когда они отсмеялись. — До юга. Скоро в Устье — сход. Вся река съедется. Приезжай. И Борислава своего привези — пусть хоть раз посидит на настоящем совете.

— Сход… — Старик сощурился. — Нечай брехал чего-то с брода. Это чего затеял-то? Дань делить?

— Наоборот. Уговариваться, как реку без дани держать. Дозоры перекличкой, весть по берегу, шваль бить миром, не поодиночке.

— Ишь ты… — Гостомысл поглядел на меня поверх огня, и взгляд был долгий, оценивающий, стариковский. — А на кой-оно тебе, Ярослав? Вот тебе, тебе самому. Флот у тебя, гром у тебя. Ты и один всех строишь. На кой-тебе нас, лоскутных, за один стол сажать?

Хороший вопрос. Честный. Я поглядел в огонь.

— Хочу, чтоб вот тут, на твоём броду, обоз прошёл ночью. Без охраны. — Я поднял глаза. — И чтоб никто не удивился. Мне тыл нужен, чтобы можно было вдаль смотреть…

Старик молчал долго. Твердца шумела внизу, в городце смеялись.

— Ночью… без охраны… — повторил он наконец, пробуя слова на вкус. — Я такого не видал. Ни разу. Всё, что по этой воде ходило, — озиралось. — Он крякнул и поднялся с бревна. — Буду на сходе. И дурня своего привезу… Пошли к столам, что ли. А то Осока там без нас весь мёд отгадает.

И пошёл вниз, к пиру, — прямой, лёгкий, помолодевший.

Волк глядел ему вслед. Потом на меня.

— Слышь, Кормчий… Это чего было-то? Я ему землю привёз. А он мне — «посчитаем на пальцах, кто сечь больше прошёл»…

— Порода, Волк. — Я поднялся с бревна. — Ты чьим ветром дуешь, думал?

Глава 6

Спать меня уложили с почётом — в лучшей горнице, на перине, под тканое одеяло.

Зря старались. На перине я не сплю, потому что в ней тону. За время жёстких лавок и палубных досок спина забыла, что бывает мягко, и вспоминать отказывалась. Я лежал поверх одеяла, слушал, как догуливает двор и думал.

Думал про Изяслава.

Встречи не миновать — это я знал твёрдо. Лодчонка-дозор ушла вверх от Крутца четыре дня тому. Купец обронил про «сборы». Флот наш пойдёт вниз мимо его волоков, и князь обязательно выйдет поглядеть и поговорить. Намерения узнать. Не может не выйти, ведь на его реке завелась сила, что съела трёх князей, и не посмотреть на неё в глаза может только дурак. А Изяслав не дурак. На волоке дураки не сидят.

И что я ему скажу, когда мы сойдёмся?

Я перебирал — и всё выходило криво. Счёт у меня к нему был, и счёт двойной. Бесов — первый. Степка, уморённый у него на весле и скинутый в воду без креста. Я до сих пор помню мальца, что тогда махал мне под водой.

И был у меня ещё один к нему счет, что с первым перекликался. Это ведь Изяславовы каратели шли жечь Гнездо за соляной караван. С его приказа началась вся эта война — Зуб, Городец, и всё колесо, что докатилось до нынешнего дня. Он, понятно, о том не знает. Он много о чём не знает.

А сделать с ним — что?

Я честно разложил доску. Воевать с ним нельзя. Пятьсот гриди у него. У меня вдвое меньше. Флот у меня есть, а у него нет. Полезу на берег — положу людей в чужих засеках. Не полезу — он и не почешется: отойдёт от воды и переждёт. Щука и медведь получается: скалься через берег хоть до седых волос — никто никого взять не сможет.

К тому же был еще один момент в этом деле. Строго рациональный. Мытаря не перевоспитаешь — он отжимать будет себе землю и реку пока дышит. Порода у него такая. Сегодня он тихий, потому что без флота, но флот он построит. Лес у него свой, серебро с волока капает каждый день, корабелов наймёт — год, два, и на моей реке снова встанут чужие боевые лодьи, и морока вернётся с процентами. Договориться? О чём? Всякий договор с мытарём живёт, пока мытарю выгодно.

Бить нельзя. Терпеть нельзя. Договариваться не о чем.

Я лежал и прикидывал так и эдак, с какого бока к этой задачке подступиться и надкусить Изяслава. В той жизни такие задачи я не решал, но прекрасно знаю, что конкурента не резали — конкурента ДАВИЛИ: тарифом, маршрутом, скоростью. Отбирали грузопоток, и самый зубастый пароходчик без грузопотока за навигацию превращался в музей…