Выше только стрижи (СИ), стр. 5

Если с первым она разобралась сразу — увидеть кучерявую шевелюру Тимофея среди прочих голов оказалось нетрудно, — то со вторым ей неожиданно помогли.

— Позволите? — протянул руку Андрей Олейников, когда Анфиса, опустив голову и приподняв подол длинного платья, нащупывала ногой ступеньку.

— Вы так любезны, — неделикатно вцепилась она в его руку.

Мрамор выглядел скользким, новые туфли оказались неудобными, перспектива отбить себе что-нибудь нужное всё ещё маячила в воздухе, — не до манер.

— Опекаете меня? — спросила она, когда они преодолели половину лестницы.

— Я бы сказал, присматриваю, но как вам будет угодно, — ответил Андрей вяло, с нарочитой холодностью, за которой угадывалась улыбка.

В противоположность тону рука его была горячей и сильной. И не заметить, насколько он хорош, хоть и заноза в заднице, было трудно.

Классический засранец. Зачёркнуто. Красавец. Впрочем, одно другому не мешало.

Придраться определённо было не к чему: высокий, спортивный, широкоплечий. И ведь они с Тимом близнецы, а будто с разных планет. Расстёгнутая на груди белоснежная рубашка в сочетании с чёрными брюками создавала некий беззаботный мальчишеский шарм, которого в самом Андрее не было ни на грош. Красивая шея, блестящие тёмные волосы, идеальные зубы, черты, словно выточенные из камня. Профиль римского легионера, взгляд патриция, осанка императора и вид инквизитора.

Выглядел он мужественно и чертовски сексуально, особенно когда сверкал своими синими глазищами. Даже хуже — он выглядел как мужик, к которым Анфиса питала слабость. Привлекательные, но слишком высокого мнения о себе. Тем, от кого она дала себе зарок держаться подальше.

Особенно от Андрея Олейникова.

Тимофей предупредил быть с ним особенно осторожной. Его брату когда-то разбили сердце, задев самое больное — гордость. С тех пор он стал сущим бедствием для женского пола.

— Он соблазняет и бросает не задумываясь, — тяжело вздохнул Тим. — Однажды поверил не той женщине — и теперь не верит ни одной.

— У меня прививка от сердцеедов, — отмахнулась тогда Анфиса. — Однажды со мной поступили так же: разбили сердце и предали. Так что отчасти я понимаю твоего брата — это больно, и это не забывается. Но я точно знаю, что второй раз в эту ловушку не попадусь.

Спускаясь по лестнице рука об руку с тем самым сердцеедом, Анфиса была в этом уверена как никогда. Сейчас её волновал только Тимофей. И его представление.

Чего ей стоило опасаться, так это подозрительности Андрея Олейникова, а не его сексуального магнетизма с радиусом поражения в километр. Хотя он и подрывал её самооценку. Под этим инквизиторским взглядом хотелось быть на десять сантиметров выше, на пару килограммов легче, поставить виниры, увеличить грудь и, пожалуй, сделать интимную татуировку. Эту — просто так, давно собиралась.

А Тим… Чёрт бы его побрал! Анфиса с отчаянием выдохнула. Тим опять напивался.

Нет, он не был пьяницей. Просто однажды, похудев на сорок килограммов, он сменил одну привычку на другую: перестал заедать тревогу и начал её запивать. Обычно Тим не злоупотреблял, но в особо важные, волнительные, стрессовые дни, как сегодня, начинал налегать на шампанское и не мог остановиться.

«Опять» — потому что в один из таких дней они и познакомились. Пять лет назад. Его первая выставка в новом городе, организованная чёрт-те-как, то есть в свойственной ему манере. В заброшенном цехе фабрики, мимо которой Анфиса каждый день ходила на работу. Однажды она увидела трогательное объявление, написанное от руки: «Нужна помощь», — и зашла поинтересоваться. Оказалось, картины развешаны, шампанское куплено, гости приглашены, но некому их обслуживать. Видя растерянность и почти детское отчаяние кучерявого парня, Анфиса осталась. Подмела мусор, принесла ведро воды и тряпку, вымыла полы. А когда в цехе запахло мокрым, но чистым бетоном, Тимофей открыл бутылку шампанского «для храбрости», и они пили прямо из горлышка, передавая её друг другу. С того дня и началась их дружба.

Это потом Фисёныч, как звал её Тим, узнала, что он, в принципе, довольно успешный арт-менеджер, что именно его расхлябанность, неорганизованность, даже беспечность, а также свойственная гениям эксцентричность, когда он настолько сосредоточен на идее, что про всё остальное забывает, — его сильная сторона.

Он такой, как есть, и этим подкупал. Это нравилось людям, которые шли на его выставки, скупали работы художников, что он отбирал, и богатели благодаря его безошибочному чутью. Последнее, очевидно, нравилось им больше всего.

В узких кругах коллекционеров современного искусства он стал популярным за очень короткий срок. И Анфиса подозревала, что станет ещё популярнее — легендарным, культовым, непревзойдённым. Она верила в него безгранично.

И любила искренне. Другого такого доброго, заботливого и щедрого человека она не знала.

Поэтому и прилетела спасать его от собственной бабушки.

— Тим! — отцепившись от прилипшего к ней, как банный лист, Андрея, она кинулась к жениху.

— А вот и она! — оживился Тимофей, и в его голосе плеснулось такое неподдельное облегчение, что Анфиса тут же всё ему простила.

Она могла бы сказать, что Тим осмотрел её с пристрастием, но на самом деле ему было плевать, надела ли она его платье, другое или вообще была без него, что у неё с волосами, есть ли на губах помада, а на ногтях лак, — он смотрел только на её безымянный палец.

— А где кольцо?

— Тим, — зашипела Анфиса, испуганно оглядываясь. — Оно здесь.

Она быстро вытянула из-под платья цепочку — кольцо качнулось у самого ворота — и тут же спрятала обратно.

— Но я его не надену, — упёрлась она.

— Ты не понимаешь… это традиция, закон, если хочешь. Кто-нибудь заметит, спросит…

— Кто?! Да прекрати! Это просто кольцо.

— Ладно, чёрт с тобой, упрямица. Мам, пап, бабуль… — обернулся Тимофей, привлекая общее внимание и вытаскивая Анфису за руку в центр зала, поближе к бабушке.

Дождавшись тишины, он объявил:

— Хочу вам представить. Моя невеста Анфиса.

Эффект взорвавшейся бомбы в сторонке нервно жевал траву — он и рядом не стоял с тем эффектом, что произвёл Тимофей тремя словами.

Строгая величественная красавица-мама, в которой Анфиса сразу опознала источник генов Андрея, царственно приподняла бровь. Кучерявый толстячок-папа — копия Тима лет через тридцать — расплылся в улыбке и стиснул будущую невестку в таких крепких, душевных объятиях, что Анфисе стало особенно стыдно.

А вот реакция Маргариты Львовны заслуживала отдельного места в истории.

— Значит, невеста, — произнесла матриарх в тишине, которую, пожалуй, только она и могла нарушить. Она обвела Анфису взглядом с головы до ног — от ещё влажных волос до заклеенных пластырем пяток. Веер в её руке качнулся — раз, другой, — отмеряя паузу, как метроном.

Анфиса приготовилась к чему угодно: к гневу, презрению, ледяному «вон из моего дома». Но бабушка медленно перевела взгляд на Тимофея. Веер замер, и в её глазах Анфиса увидела то, чего никак не ожидала.

Уважение.

Маргарита Львовна смотрела на внука так, как смотрят на противника, сделавшего неожиданный и сильный ход. Не «ах ты негодник», не «как ты посмел», а «надо же, он меня переиграл». Она была матриархом до мозга костей и умела признавать чужую победу, даже если та ломала её планы.

— Значит, невеста, — повторила она. Веер закрылся с коротким, сухим щелчком. — А я как раз собиралась женить внука.

— Как совпало! — Тим сжал руку Анфисы чуть крепче, чем требовала роль.

И бабушка — Анфиса готова была поклясться — едва заметно кивнула. Не Тиму. Себе. Словно говоря: «Хорошо. Принято. Один — ноль. Но партия ещё не закончена».

Анфиса, возможно, заметила бы что-то ещё, но тут из-за плеча Маргариты Львовны раздался смех.