Выше только стрижи (СИ), стр. 19

И пока возилась с картошкой, огнём, маслом, полотенцем, вдруг поверила. Поверила, что ещё не всё потеряно. Что ещё есть шанс, пусть один, пусть крошечный, но есть, что кольцо найдётся, ведь она наконец не одна.

А ещё она была уверена, что Элис с неё не слезет, пока не выпытает всё, что уместилось бы в коротком вопросе: «Что у вас с Андреем?».

Но ответа на него у Анфисы не было.

50. Андрей

В палате стоял гул, как в столовой летнего лагеря.

Тим восседал на казённой кровати, словно на троне. Загипсованная нога, подвешенная на сложной системе тросов, напоминала современную инсталляцию. А вокруг него, как свита вокруг раненого монарха, суетились родственники.

— Борщ! — мама водрузила на тумбочку объёмный контейнер. — Горячий. С чесночными пампушками, твой любимый.

— Плов! — папа пристроил рядом кастрюльку. — По семейному рецепту, как ты просил.

— Куриные крылышки, — бабушка поставила свой контейнер поверх маминого. — Острые, как бритва Оккама.

Андрей, стоявший дальше всех, за «инсталляцией», и наблюдавший за этим действом с нескрываемым неодобрением, закатил глаза.

— Ба, Уильям Оккам был философом, а не поваром. Его бритва отсекает лишние сущности, а не куриные головы.

— Не умничай, — отмахнулась бабуля. — Мои крылышки всё равно острее.

Все засмеялись. Андрей в ответ лишь покачал головой.

— Картошка, — Анфиса протянула пластиковый контейнер с жареной картошкой и тоже покачала головой, будто молча соглашаясь с Андреем.

Она не одобряла этот «пир во время чумы», и это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо — потому что она понимала, чем грозит переедание человеку, зависимому от еды. Плохо — потому что её искренняя забота о Тимофее сияла ярче любого неона и означала только одно: Андрею здесь ничего не светит. Его чувства к ней были его личной, неразделённой проблемой.

— Пирожные, — Элис поставила коробку на подоконник: тумбочка и так уже напоминала прилавок гастрономической ярмарки, и места на ней не осталось.

Тим обвёл взглядом съестные богатства и счастливо потёр ладони. Так он делал в детстве, видя на своей тарелке гору картошки высотой с Эверест и с десяток котлет. Еда всегда была для него универсальным утешением и главным удовольствием, заменяющим все остальные.

Андрей не осуждал — нет. Он просто хотел предостеречь, потому что знал, что будет дальше: короткий миг эйфории, а потом тяжесть в желудке, самобичевание и удушающее чувство вины. Он всего лишь пытался быть голосом разума.

— Ты решил за один день наесть всё, что сбрасывал два года? — его голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Андрей! — зашипела мама, метнув в него испепеляющий взгляд. И тут же повернулась к Тиму: — Кушай, мой мальчик, кушай. Не слушай его. У тебя стресс. Мы понимаем. Тебе больно.

— Да, «не слушай» — отличный совет, — горько выдохнул Андрей. — Особенно если учесть, что именно так он всю жизнь и поступает: никого не слушает.

Он ждал укоризненного взгляда Анфисы. Но укоризненно на него смотрели все: четыре пары глаз самых близких ему людей и Элис, но не она. Она стояла по другую сторону от подвешенной ноги Тимофея, дальше всех (даже Элис сидела ближе, умудрившись втиснуться между мамой и тумбочкой) и, как ни странно, кажется, тоже чувствовала себя здесь лишней.

Такой же лишней, как Андрей. Хотя Анфиса была невестой Тима, а он — его братом-близнецом. Особенно остро это ощутилось, когда мама, желая сгладить неловкость, завела свою любимую песню:

— Тимош, а помнишь, как ты…

И все тут же подхватили.

Полились байки из детства: как Тимофей лет в девять впервые сел на диету и продержался сорок минут; как в саду стал отмахиваться от пчёл веником, за что пчёлы, до этого настроенные мирно, жестоко его искусали. И прочие затёртые до дыр семейные предания — любимая родительская забава, которая только расширяла между ними пропасть. Андрей эти истории ненавидел, считая их унизительными. Анфиса же просто не знала.

Он никогда не понимал, почему они не вспоминают что-то действительно стоящее. Например, как Тим кормил в подвале голодную крысу, здраво рассудив, что если у неё будет еда, она не станет грызть старую обувь и что-нибудь нужное. Но нет — им были милее эти дурацкие, глупые байки, за которые им с братом было стыдно.

Да, в глазах родных Андрей был чёрствым, злым и бессердечным. Он никогда не носился с братом как с писаной торбой. Не жалел, не позволял разводить нюни — даже в далёком детстве, когда тот падал с велика, кричал: «Не реви!», поднимал его и объяснял, что тот сделал не так, вместо того чтобы плакать вместе с ним, гладя по голове, как, видимо, ожидали родители.

Кажется, он не заслужил даже права тут стоять: его единственного Тим ни о чём не попросил. Если бы не пришлось везти девчонок, Андрея бы здесь и не было.

Он полез за телефоном, делая вид, что ему срочно нужно ответить на звонок. Впрочем, это было ни к чему — никто и так бы не расстроился, что его нет. Бросив короткий взгляд на громко, но фальшиво смеющегося Тима, Андрей молча вышел из палаты.

51

Он так и не смог дозвониться Вике.

Натворив по пьяни глупостей, она, видимо, его заблокировала (да-да, глупости творила она, а заблокировала его), но тем лучше. Можно просто удалить её номер и забыть. И о ней, и о несуществующем ребёнке, которого она выдумала.

Конечно, это Андрей в итоге окажется бесчувственным болваном, сволочью и далее по списку, хотя ни за что не бросил бы своего ребёнка. Но чему быть, того не миновать. Раз единственного, что важно, — ребёнка — нет, то остальным он даже не будет забивать себе голову.

Бесцельно бредя по коридору, он решил, что неплохо бы поговорить с врачом, и пошёл искать ординаторскую.

Когда Андрей вышел из кабинета, он, «бессердечный старший брат», знал о здоровье Тима больше, чем все его «сердечные» родственники вместе взятые. Плюс оплатил курс реабилитации и процедуры, которые действительно помогут брату встать на ноги, чего бессмысленное кудахтанье не сделает.

Он уже возвращался, когда услышал её голос.

Прижав телефон к уху, Анфиса расхаживала по больничному коридору, как генерал по штабу.

— Нет, Марин, я не лежу в больнице… Нет, не сбежала с олигархом. Просто задержусь. Считай, взяла незапланированный отпуск… Не знаю на сколько. Даже загадывать не буду. Я уже размечталась, что вернусь к воскресенью, переделаю все домашние дела и даже звонить тебе не буду, но сектор «хрен» на барабане. Ну что там у нас? Сколько машин на линии?.. Почему пять? Должно быть шесть... Так звони в автосервис, пусть вернут «Газель», иначе мы по южному маршруту не закроемся… Что значит «не успели»? Её вчера должны были сделать… Кто сказал? Дай мне их менеджера, я сама… Нет, Марин, я не буду кричать. Я объясню спокойным голосом, что мы возим срочные доставки по всему городу и подводить нас — себе дороже…

Андрей Олейников застыл в коридоре, не зная, что думать, что делать, что говорить.

Он видел эту девчонку разной: измученной дорогой, с мозолями на ногах; смущённой общим вниманием в красивом платье; потрясённой и испуганной на больничной кушетке; мокрой и решительной с пистолетом от шланга в руках. Но такой… такой он её ещё не видел.

Он был готов даже к охотнице за сокровищами. Даже к обманщице, что строит из себя заботливую невесту.

К этому он готов не был.

Она отдавала распоряжения — чётко, по делу, без лишних слов. Голос, который вчера за фуршетным столом сочился сарказмом, в больнице дрожал от усталости, а на траве звенел от смеха, сейчас звучал как у диспетчера авиабазы: ровно, властно, не допуская и мысли о неподчинении. Этот голос разруливал логистику, давил на поставщиков, тасовал маршруты и, явно, делал это не первый год.

Андрей стоял за поворотом и чувствовал, что какую бы картинку он себе в уме ни нарисовал — воровка, проникшая в его дом; лженевеста, окрутившая доверчивого Тима; хищница, охотница, — ни одна была не состоятельна. Ни одно из его отчаянных предположений до сих пор себя не оправдало, и каждое разбивалось вдребезги об её искренность, смелость, честность и эту… настоящесть.