Оставайся мальчик с нами (СИ), стр. 32

Я слышал только слабый скрип дерева, когда ветер качал створку ворот, да сухой шорох песка под подошвами моих сапог. Пройдя дальше, я продолжил видеть следы ненормальности этого города. Кругом было странно чисто и одновременно грязно. Улица не была завалена мусором, но на земле валялись мелочи, которые обычно никто не бросает нарочно: глиняная чашка, горсть засохших фиников, обрывок верёвки. У стены ближайшего дома так и вообще, лежал перевёрнутый поднос, как будто его уронили и не подняли, а возле него несколько монет, притоптанных в пыль. Вот уж что-то, а серебро бы точно никто просто так не бросил бы.

Порыв ветра снова обдул мне лицо, и я даже зажмурился оттого, что он мне принёс. Я сначала подумал, что это запах рынка, пряностей и навоза, собранных в одном месте, но чем дальше я шёл, тем яснее становилось, что это необычная вонь жилого места. В этом запахе было что-то сладкое, густое, тягучее, заставляющее выворачивать твои внутренности наизнанку.

На перекрёстке я увидел у ближайшего дома осла, привязанного к кольцу в стене. Он не жевал и не двигался, только смотрел в одну точку мутными глазами, и его уши время от времени дёргались, будто отгоняя мух. Я подошёл ближе и протянул к нему руку — осёл меня заметил, вздрогнул, но не отступил, я увидел, что его шея от верёвки была натерта до крови, он явно не раз пытался отсюда вырваться.

Отвязав бедное животное, я пошёл дальше, туда, где улица расширялась и вела дальше к базару. Его обычно было слышно до того, как увидишь, поскольку споры купцов с покупателями, смех женщин и звон монет было слышно издалека. Здесь же, словно подтверждая то, что с городом не всё нормально, слышалось лишь громкое жужжание, поскольку над площадью висело огромное облако мух. Они кружились везде: над прилавками, над пустыми корзинами, над разбросанными тряпками.

Тут я заметил кошку. Она сидела посреди площади, словно хозяйка города, и не убегала. Кошка смотрела прямо на меня, не мигая. Потом лениво поднялась и пошла прочь, совершенно меня не боясь.

Рядом с той лавкой, где я остановился, внезапно скрипнула дверь. Я резко повернулся и вздрогнул от страха, поскольку из тени дома появилась женщина, или, скорее, то, что от неё осталось. Едва держась за стену, она долго всматривалась в меня красными, воспалёнными глазами, словно думая, что я мираж.

— Воды… — прошептала она.

Я шагнул к ней, что бы помочь или поддержать, чтобы она не упала, настолько слабой она казалась.

— Где находится колодец, уважаемая?

Женщина попыталась поднять руку, но сил даже на это простое движение у неё не хватило, поэтому она открыла рот, чтобы просто указать дорогу, но закашлялась сухо, и тяжело, словно внутри её что-то рвалось. Внезапно кашель оборвался, и женщина стала медленно сползать вниз по стене, и я понял, что этим последним надрывным желанием попить, она сама надорвала себя, использовав последние жизненные силы, что ещё в ней теплились.

Я стоял, поражённый случившимся, а затем тяжело вздохнув, пошёл дальше, ближе к мечети, туда, где точно должны те, кто искал помощи у Бога. Подойдя к зданию, я увидел, что коврики для молитвы лежат не убранные, а дверь в здание была открыта. Я шагнул внутрь, опасливо осматриваясь по сторонам, но в нос внезапно ударил ужасающий запах смерти, тот, с которым я столкнулся, только зайдя в город, более густой и удушливый, чем тот, что я чувствовал на улице.

Сделав пару шагов, я едва не споткнулся о кувшин для омовения, опрокинутый, п вода из него растеклась, оставив грязный след на неубранном полу. Мой взгляд оторвался от высохшего пятна, я увидел причину ужасающей вони, которая тут стояла. Вповалку, у стен лежали десятки, если не сотни шевелящихся тел. Думая, что они живые, я сделал пару шагов вперёд, присматриваясь в темноте, поскольку мои глаза ещё не привыкли к ней, но тут я наступил на что-то мягкое, которое гневно пискнуло и вцепилось зубами в мой сапог из крепкой кожи. Отшатнувшись, я посмотрел вниз и увидел целый ковёр из жирных, надувшихся от сытости крыс, которые пожирали мёртвые тела людей и только потому они шевелились.

Ком из завтрака, и гранатового сока подступил к горлу и я, блюя на ходу, бросился к выходу. Где наткнулся на собак, которые в небольшой стае из шести особей, стояли на лестнице, не лаяли, только внимательно на меня смотрели. Они были худые, ребра выпирали, а глаза блестели. Одна медленно шагнула вперёд, принюхалась к воздуху и снова замерла.

«Мне кажется, я совершил ошибку, придя сюда, — отчётливо понял я, спокойно смотря собакам прямо в глаза».

Обычно звери, чувствуя вызов и своё численное преимущество могли броситься, но эти лишь повернулись и без звука ушли куда-то вглубь города.

Я ещё раз оглянулся. Солнце быстро садилось, и скоро здесь будет кромешная темень, а я стоял один посреди города, полного крыс, кошек, собак, домашней скотины и таким же полным отсутствием людей.

Липкие когти страха подкрались к моему горлу, пытаясь в него впиться.

— Так, нужно либо возвращаться, либо искать укрытие на ночь, — я, услышав свой голос, едва не вздрогнул, поскольку он был испуганный и дрожащий.

Я как-то не думал, что здесь будет настолько страшно, когда только эта гениальная идея пришла мне в голову, но сейчас, возвращаться?

«Придётся остаться, — вздохнул я, — за эти три месяца, может потом и не выдаться случая как-то отличиться, подобным образом, и что я потом скажу людям, которые меня окружают, когда исчезнет горб?».

Тяжело вздохнув, я пошёл искать себе дом, пока не стало слишком темно. Тут и там натыкаясь на привязанных живых и уже мёртвых животных, которые тут остались без воды и еды, неизвестно сколько времени, но вряд ли больше недели. Без воды они бы точно умерли за это время. Отвязывая живых, я несмотря на то, что стало совсем темно, нашёл ведро и несколько раз сходил к колодцу, который нашёлся неподалёку от рынка, наполнив поилки для животных, которые толкая друг друга, стали жадно пить воду. Вспомнив о бедном ослике, я сходил и ему налил воды, оставив его жадно пьющим спасительную жидкость.

Повесив ведро рядом с колодцем, чтобы оно никуда не делось, я пошёл искать себе прибежище дальше и замер на месте, увидев в одном из окон домов слабый отблеск огня. Ускорив шаг, я подошёл ближе к месту, где увидел огонь и постучал в дверь. Мне никто не ответил, так что я толкнул её, но её явно чем-то подпёрли изнутри.

— Впустите, добрые люди, я просто хочу переночевать! — крикнул я на арабском.

Вначале ничего не происходило, затем в щёлке дверного проёма показалось бледное, сухое лицо десятилетнего мальчика.

— У нас больной, господин, — тихо ответил он, — поищите себе другое место для ночлега.

— Мир этому дому. Открой, я могу помочь, — попросил я, — хотя бы воды тебе принесу, я же вижу, как ты постоянно облизываешь губы.

Сначала мне ничего не ответили, но затем баррикаду за дверью стали разбирать и вскоре дверь открылась. Зайдя внутрь, я уловил знакомый запах и в тусклом свете лампы увидел, как на кровати лежит больная чумой женщина, судя по пятнам гноя, выступающего из воспаленных лимфоузлов, она была при смерти.

— У нас нечего взять, — сразу предостерёг меня мальчик, с испугом смотря на моё лицо.

— Мне ничего, кроме крыши над головой не нужно, — заверил его я.

— Еды тоже нет, я не нашёл ничего съедобного утром, — тяжело вздохнул он.

— Я сейчас вернусь, — я вышел обратно за дверь и забрав ведро, сначала принёс в дом воды, а затем найдя факел и запалив его от масляной лампы парня, прошёлся по рынку, давя вездесущих крыс, которые тоже рыскали в поисках пропитания, и нашёл сухие финики. Это было уже кое-что, так что, помыв их я вернулся в дом, с удивлением увидев, что кроме женщины, здесь есть ещё один живой человек. Девочка, лет семи, тоже больная. Прислонив её к себе, маленький мальчик пытался её напоить, но это у него с трудом получалось, поскольку та была совсем уж без сил.

— Я помогу, — взяв финики, я стал откусывать от них по маленькому кусочку и кормить девочку, которая смотрела на меня мутным и безвольным взглядом. Она немного поела, и я напоил её.