Право на мир (СИ), стр. 45

Теперь у меня были два комплекта бумаг. В одном лежали награды и положительные характеристики. В другом постепенно собирались доказательства того, что капитан Серёгин стал плохим офицером. Первый комплект помогал управлению оставить меня служить. На второй надеялся я, но мне уже начинало казаться, что оба они вполне могут остаться в одном личном деле, а я — за тем же столом.

Глава 18

Рапорт про последствия контузий принёс мне очередную поездку в госпиталь. Врач долго листал медицинские документы, проверил рефлексы, задал знакомые вопросы про сон и головную боль. Потом отложил ручку и посмотрел на меня.

— Работать не можете?

— Не хочу.

Он помолчал.

— Это разные вещи, капитан.

— Знаю.

— Тогда зачем пишете про контузии?

Я пожал плечами.

— Потому что про «не хочу» уже писал. Не помогает.

Врач потёр переносицу.

— Я вам сочувствую. Но негодность из сочувствия не устанавливают. Жалобы есть — будем обследовать, лечить. Оснований для другого заключения я пока не вижу. Только вы имейте ввиду, если вздумаете косить под «дурака», ваше обследование и лечение может закончится плохо. В психушке. И справку при увольнении получите соответствующую. Ни права получить на машину не сможете, ни оружие для охоты, да и вообще… Вам обязательно нужно чтобы вас поставили на диспансерный учет? Не шутите так больше.

Вышел я от него с направлением на обследование и злостью на самого себя. Мужик занимался своим делом, а я пытался заставить его участвовать в моём. Получалось всё та же история: хотел уволиться сам, а неудобства создавал другим. После этого решил хотя бы не портить людям работу.

Архивные таблицы, которые Усачёв мне поручил, я всё-таки закончил. Нашёл две ошибки, исправил, приложил пояснение. Он принял папку, перелистал и ничего не сказал. Наверное, решил, что я одумался.

На следующее утро я опоздал на сорок минут. Теперь мне не надо было изображать тупицу в справках и подставлять тех, кто вынужден их переделывать. Я вполне справлялся самостоятельно. Приходил поздно, пропускал занятия, не являлся на общие построения. На вопросы отвечал правдиво и без подробностей.

— Причина опоздания?

— Поздно вышел из дома.

— Почему?

— Не торопился.

После третьего такого объяснения Усачёв велел мне больше ничего устно не рассказывать. Писать объяснительную сразу.

В отделе постепенно привыкли. Сначала офицеры отводили глаза и делали вид, что не замечают происходящего. Потом начали интересоваться.

— Ну что, Серёгин? Сегодня кто победил?

— Пока кадры ведут по очкам.

— А начальнику отдела цветы не пробовал подарить? Наш подполковник их любит.

— Боюсь, начнёт за мной ухаживать. Вообще не отпустит.

Посмеялись. Но смеяться долго не стали: начальство мою затею воспринимало серьёзно, и участвовать в ней никто не хотел. Я этого и не просил. Если кто-то собирался прикрыть меня и объяснить моё отсутствие поездкой по служебным делам, сразу останавливал.

— Не надо. Я дома был.

— Да мне-то что? Я же как лучше хочу.

— Вот и не вписывай себя в мои приключения.

Особенно неприятно получилось с перегаром. Решив разнообразить свой новый «послужной список», как-то вечером я выпил дома. Без компании, без повода, с холодной закуской перед телевизором. Удовольствия не получил никакого. Утром оставил машину во дворе, приехал на службу общественным транспортом и уже возле входа понял, что задумка удалась: дежурный присмотрелся, попросил задержаться. В отдел меня привёл офицер, которому это явно не доставляло радости. Усачёв поднял голову, вдохнул и закрыл лежавший перед ним документ.

— Вот до чего дошли.

— Виноват.

— Когда пил?

— Вчера вечером.

— Сколько?

Я ответил. Он вызвал ещё одного офицера. Меня отправили на освидетельствование. Пока ждал машину, сидел в пустом кабинете и чувствовал себя последним придурком. В Анголе из меня пытались сделать предателя. Теперь я сам старательно делал из себя алкаша. До секретных документов в тот день меня не допустили. На полигон я тоже не поехал. Даже мысль появиться там в таком виде вызывала отвращение.

Через несколько дней повторил. Усачёв уже не кричал. Смотрел устало, говорил коротко. Однажды, когда мы остались вдвоём, он спросил:

— Ты ведь почти не пьёшь?

— Почти не пил. — Уточнил я.

— И что поменялось? Теперь решил наверстать?

— Нет. На это есть другие причины.

— Знаю я твои причины, но прошу тебя, завязывай. Хватит. С опозданиями хотя бы печень цела останется.

Я неожиданно для себя рассмеялся. Он не улыбнулся.

— Я серьёзно, Серёгин. Мне из тебя ещё и за пьянки твои влететь может.

После этого перегаром я начальство мучить перестал. Опаздывать продолжил. Работы Усачёв мне почти не давал. Иногда приносил старый отчёт, просил посмотреть расчёты или найти в архиве нужную справку. Я делал. Сроков, от которых зависели другие люди, у меня больше не было.

Получилась совершенно идиотская служба. Утром я приходил, когда считал нужным, писал объяснение, сидел за столом. Иногда меня вызывали на разбирательство. Иногда объявляли взыскание. Потом я возвращался и ждал конца дня. В отделе уже знали содержание моих объяснительных почти наизусть.

— Ты хоть формулировки меняй, — посоветовал сосед по кабинету. — Кадровики со скуки умрут.

— Не умрут. Они ещё меня переживут.

Тем временем Валлиулин работал куда серьёзнее. У него появились копии ответов, выписки, даты пересылки обращений. Он писал в вышестоящие инстанции, требовал проверить порядок рассмотрения рапортов, обращался в военную прокуратуру. Из одного места бумаги отправляли в другое. Оттуда возвращались запросы в управление. Через некоторое время меня начали вызывать не только для обсуждения поведения, но и для уточнения обстоятельств, изложенных адвокатом.

— Подтверждаете, что обращались такого-то числа?

— Подтверждаю.

— Ответ получали?

— Получал. Что вопрос рассматривается.

— А решение?

— Нет.

На столах у кадровиков постепенно появились папки уже с их собственными объяснениями. Это доставляло мне некоторое удовлетворение. Однажды подполковник из кадров сам остановил меня в коридоре.

— Сергей, зайдите.

В кабинете всё так же пахло цветами. На подоконнике появилось новое растение с толстыми блестящими листьями. Подполковник сел, и уставился на меня как мышь на удава.

— Ваш представитель снова обратился в прокуратуру. Нам теперь материалы готовить.

— Готовьте.

Он вздохнул.

— Вы думаете, я лично вас удерживаю?

— Не думаю.

— А разговариваете так, будто это я ваши рапорты прячу.

Я помолчал. Подполковник действительно не был виноват, просто попал под раздачу как исполнитель чужих приказов.

— Извините. Это действительно к вам не имеет никакого отношения. Ничего личного, просто мне нужно решить мой вопрос.

Он кивнул, немного успокоившись.

— От вас нужна подпись. Ознакомление с материалами.

Я прочитал несколько страниц. Моя служба в них выглядела странно: до определённого дня способный, дисциплинированный офицер, после него — человек, которому нельзя доверить даже пол в коридоре подмести. Подполковник дождался, пока я подпишу.

— Неужели обязательно было вот так?

— А как надо было?

Ответить он не успел. Зазвонил телефон, меня искал Орлов. Подполковник доложил, что я у него и положил трубку. Я вышел и в коридоре и там встретил Орлова, который уже сам, лично шел к кадровикам. Он остановился, напротив.

— Завтра в девять ноль-ноль будешь на месте.

— Есть.

— Без своих фокусов. Вызывает начальник управления.

Я сразу перестал улыбаться.

— По какому вопросу?

— Думаешь, тебя за образцовую службу награждать собираются?

На следующее утро я приехал за полчаса до начала рабочего дня. Побритый, в чистой форме, без перегара. Усачёв посмотрел на часы, потом на меня.