Право на мир (СИ), стр. 44

— Вы меня с этой характеристикой уволить хотите или женить? — спросил я.

— Я пишу то, что есть.

— Там про моё желание уйти будет?

— Будет. Но врать, что ты плохой офицер, я не собираюсь.

Комиссия собралась через две недели. За длинным столом сидели пятеро. Троих я знал, двух видел впервые. Вопросы задавали по очереди.

Не связан ли рапорт с обидой на начальство? Нет. Имеются ли семейные обстоятельства, требующие немедленного увольнения? Бабушка стареет, живёт одна. Нуждается ли она в постоянном уходе? Медицинских документов об этом у меня не было. Есть ли претензии по обеспечению? Нет. Готов ли рассмотреть перевод? Куда? На преподавательскую работу. Я на секунду замолчал. Они это заметили.

— Вам ведь нравится работать с курсантами.

— Нравится.

— Вот и решение.

— Я хочу уволиться.

Один из незнакомых полковников положил ручку.

— Вы даже не выслушали предложение.

— Я уже больше года выслушиваю предложения.

После комиссии меня отправили на дополнительное обследование. Потом попросили уточнить семейные сведения. Затем характеристику вернули: потребовалось добавить данные о предыдущих местах службы. Бумаги двигались. Это я теперь знал точно. Только двигались они по кругу.

Валлиулин приезжал ещё раз. Мы составили обращение выше, приложили копии. Он аккуратно вычёркивал из моих объяснений всё, что я считал самым важным.

— «Издеваются» убираем.

— Но они суки издеваются!

— Тогда покажем, в чём это выражается. Дата, обращение, отсутствие решения. Это прочитают. Твои чувства пропустят.

Я учился писать так, чтобы на бумаге не оставалось ни одного лишнего слова. Потом ждал. Получал ответ, что вопрос рассматривается. Прикладывал его к следующему обращению. И продолжал исправно работать. Именно это в конце концов меня и достало.

Утром я пришёл в управление, нашёл на столе срочное поручение и сразу понял, кому надо звонить. Сделать можно было за два часа. Я уже потянулся к телефону, потом убрал руку. Поручение требовало к обеду сверить две ведомости и подготовить справку для совещания. Никаких отправок, никаких занятий, никаких людей, ждущих решения в поле. Обычная внутренняя бумага. Подумав, я положил её в папку на краю стола, и делать ничего не стал. До обеда занимался другим. После обеда Усачёв спросил, где справка.

— Не готова.

— Почему? — Удивился он.

— Не успел. — Пожал я плечами.

— Там работы на час было.

— Виноват.

Справку он поручил другому офицеру. Вечером вызвал меня и долго выяснял, что случилось. Я отвечал односложно, не вдаваясь в подробности. Получил первое взыскание.

Неприятнее всего было смотреть в глаза человеку, которому вместо меня пришлось делать эту работу в срочном порядке, но я оправдывал себя мыслью, что из-за этой никчемной бумаги никто не умер и не пострадал.

Еще через пару дней я опоздал. Без уважительной причины. Не проспал и не застрял в пробке. Просто сидел дома на кухне, смотрел на часы и пил чай, пока не стало достаточно поздно. В объяснении написал правду: выехал несвоевременно. Усачёв вызвал снова.

— Ты заболел?

— Нет.

— Пьёшь?

— Нет.

— Тогда что происходит?

Я молчал. Он положил передо мной объяснительную.

— Раньше у тебя ни одного такого случая не было. Сейчас второе за неделю. Надеюсь это больше не повториться?

— Обещать не буду.

Подполковник побледнел от злости.

— Ты со мной так не разговаривай!

— Виноват.

— Выйди.

Я вышел. Впервые за всё время в управлении мне было по-настоящему стыдно. Не перед Орловым и не перед кадровиками. Перед Усачёвым, который мои рапорты подписывал, отпуска давал и ни разу не пытался повесить на меня чужую вину.

Но на следующий день я всё равно не пошёл на служебное занятие. Потом сорвал срок очередного обобщения. Сдал справку, которую раньше сам бы вернул исполнителю: без выводов, с непроверенными цифрами и пропущенным приложением. Усачёв бросил её мне на стол.

— Переделать.

— Есть.

Переделал. На день позже. Взыскания начали сыпаться как из рога изобилия. У меня появилась отдельная тетрадь, где я записывал уже не задержанные вагоны, а даты разбирательств, объяснений и приказов.

Валлиулин узнал об этом от меня же.

— Прекрати, — сказал он.

— По-хорошему не отпускают.

— По-плохому тоже могут не отпустить. Только положение твоё станет хуже. Возьмут и отпарят тебя в отместку туда, где волки срать бояться, и твои рапорты будут оттуда месяцами в Москву идти, Ты сейчас даёшь им новые причины заниматься тобой ещё несколько месяцев.

— А до этого у них причин не было?

— Сергей, мы добивались рассмотрения твоего рапорта. Теперь будут рассматривать твоё поведение.

Я сидел с трубкой у уха и смотрел на тетрадь. Он был прав. Я это понимал. Но послушно вернуться к прежней работе означало для меня опять стать тем удобным капитаном, которого можно было держать сколько угодно, обещая академию и хорошую жизнь.

На полигон я пока ездил. Там ничего не изменилось: команды выполнял, оружие проверял, курсантам помогал. Однажды поймал на себе внимательный взгляд начальника учебного подразделения.

— У вас неприятности?

— Есть немного.

— Если нужна помощь, скажите.

Я поблагодарил. Просить мне было нечего.

Через несколько дней Орлов вызвал меня с утра. На столе лежала раскрытая папка моего личного дела. Сверху я увидел своё последнее объяснение.

— Решил добиться увольнения через взыскания?

— Решил добиться увольнения.

— Отвечай на вопрос.

— Да.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Люди, которые тебя вытаскивали из задницы, лечили, возвращали на службу, награждали и беспокоились о тебе, теперь читают вот это. — Он ткнул пальцем в лист. — Просрочил. Не выполнил. Отсутствовал. Герой Советского Союза не явился на занятие без уважительной причины.

— Вытаскивали из задницы и лечили? — Я усмехнулся — В кто меня в эту задницу отправлял, и кто меня отправлял на те задания, после которых меня лечить надо было? А «возвращали на службу» вообще аргумент так себе. Ну а насчет героя… Звезду мне не за посещаемость дали.

Орлов ударил ладонью по столу.

— Не смей этим прикрываться!

Я замолчал. Он тяжело выдохнул и закрыл дело.

— С бригадой больше не работаешь. Передашь дела. Пока будешь заниматься внутренними материалами под контролем начальника отдела.

— Есть.

— Служебную характеристику пересмотрят. По каждому нарушению будет разбирательство. И не думай, что я позволю тебе разваливать работу.

— Я ничего не собираюсь разваливать.

— Ты уже начал. За тобой другие доделывают.

На это ответить было нечего. Дела я передавал два дня. Объяснил сменщику, кому звонить, какие заявки надо проверить, по каким вопросам обещали ответ и к какой дате. Оставил номера, пометки и список незаконченного. Начальник штаба бригады, узнав о замене, позвонил сам.

— Переводят?

— Пока другую работу дали.

— Жаль. Сработались уже.

— С новым тоже сработаетесь.

Я положил трубку и долго сидел неподвижно. Впервые моя затея задела людей, которым до моего увольнения не было никакого дела. Они просто рассчитывали, что в Москве у них есть человек, знающий их проблемы.

Новые материалы принесли после обеда. Старые отчёты, таблицы, сводки. К ним прилагался перечень заданий со сроками. Усачёв положил его передо мной.

— Получение подпиши.

Я подписал.

— И впредь все поручения будешь получать письменно.

— Хорошо.

Он не ушёл. Постоял у стола, потом спросил:

— Тебе обязательно надо было сделать меня надзирателем?

Я поднял голову.

— Нет.

— Тогда думай, что делаешь.

Вечером я написал ещё один рапорт, в котором в качестве основания написал, что с работай не справляюсь из-за последствий полученных контузий. Перечитал, снял копию, убрал её в домашнюю папку. Рядом положил копию последнего взыскания.