Право на мир (СИ), стр. 42

Очередной рапорт остался у него. Который по счёту, я уже сам не помнил, давно сбился.

Морозов приехал в Москву через пару недель. Позвонил в управление, спросил адрес и вечером заявился ко мне с бутылкой и огромным пакетом еды.

Он прошёл по квартире, заглянул в комнаты, открыл дверь в ванную.

— Неплохо устроился.

— Стараюсь.

— Даже слишком неплохо. Теперь понятно, почему ты в Чирчик не рвёшься.

— Я и в Москву не рвался.

За ужином поговорили о наших. Громов служил, Колесников перевёлся куда-то под Рязань, Беляев по-прежнему на все вопросы о здоровье отвечал, что нормально. Чернов окончательно вышел из госпиталя и сейчас был в отпуске по ранению. Рахмонов передавал привет. Я слушал, спрашивал, наливал. Потом Морозов отставил тарелку и посмотрел на меня.

— Орлов сказал, ты всё ещё увольняться собираешься.

— Собираюсь.

— И от академии отказываешься?

— Пока никакого согласия не дал.

Он покачал головой.

— Дурак ты, Серёга.

— Мне это тут часто говорят. Уже начинаю верить.

— А ты поверь. С твоим именем, с твоими наградами… Да тебе сейчас такую дорогу открывают, какую другим за всю службу не увидеть.

— Понимаю.

— Не похоже.

Морозов говорил спокойно, аргументированно, без злости. От этого находить разумные ответы, чтобы они не походили на детскую обиду и тупое упрямство, было трудно. С Орловым можно было поругаться, уйти и считать, что он просто выполняет свои задачи. Олег действительно переживал за меня.

— Ты думаешь, на гражданке тебя кто-то ждёт? — спросил он. — Там тоже работать надо. И подчиняться. И неприятных людей хватает.

— Знаю.

— Деньги сегодня есть, завтра нет. Фирма может прогореть и обанкротиться. Друзья помогут, пока могут. Потом у каждого свои дела. А здесь ты на месте. Тебя уважают. Работа получается. Чего ломать-то?

Я покрутил рюмку в руках, не поднимая.

— Олег, я не прошу назначить меня генералом, а вы все объясняете, как им стать.

— Потому что можешь. И у тебя получиться. Получишь образование и карьера полетит в верх как ракета. Со званием Героя, известностью, с наградами и твоим послужным списком ты генералом точно станешь.

— Олег… — Я собрался с мыслями и высказал всё, что я думаю — Ты — это понятно. Ты хотел быть военным, тебе такая карьера нравиться. В академии вот тоже отучился, уже майор. Да и Героя ты тоже должен был получить, и я искренне не понимаю, почему тебе этого звания не дали. Из тебя точно хороший генерал получиться, если голову в очередной командировке не оторвут. Но зачем ты свои мечты хочешь реализовать через меня? Мне это зачем? Я. Не хочу.

Он откинулся на спинку стула.

— Вот этого я не понимаю.

Я тоже не сразу нашёл, как ему объяснить.

— Я всю жизнь выполнял чужие приказы, — сказал наконец. — Куда идти, где жить, с кем работать. Когда домой можно, когда нельзя. Теперь хочу хотя бы попробовать по собственному решению пожить.

Морозов нахмурился.

— Ты сам в армию пошел, добровольно. Я помню, как тебя с побитой мордой с призывного пункта забирал.

— Пошел, но не совсем добровольно. У меня тогда другого выбора не было. А сейчас у меня выбор есть, и решение я уже принял.

Он помолчал.

— Мне кажется, ты потом пожалеешь.

— Может быть. Но тогда я хоть буду знать, что сам ошибся.

Некоторое время мы сидели молча. В соседней квартире что-то уронили, по потолку прошёл короткий грохот. Морозов поднял глаза.

— Дети?

— У них двое.

— Тебе тоже пора.

— Вот видишь. Сам говоришь, что пора. И жениться пора, и детей пора. И на свободу пора.

Он усмехнулся, но сразу снова посерьёзнел.

— Я тебя уговариваю, потому что считаю: ты ошибаешься. Не потому, что Орлов попросил.

— Я знаю братан, знаю.

— И обижаться не надо на меня.

— Я не обижаюсь. — Хмыкнул я, едва не ответив ему, кто «обижается» и почему — Я просто огорчен, что вы меня с Орловым не понимаете и слушать мои доводы не хотите.

Он посмотрел на бутылку, налил нам понемногу. Спорить больше не стали. Разговор вернулся к знакомым, к службе, вспомнили Асадобад, смешные случаи, которых на войне тоже хватало. Мы даже посмеялись. Только прежней лёгкости уже не было. Морозов остался ночевать. Утром я отвёз его по делам, потом поехал в управление.

На столе лежала новая сводка из бригады. Я прочитал, сделал пометки и снял трубку. Нужно было выяснить, почему на занятиях опять использовали неисправную технику. Начальник штаба ответил сразу. Мы разговаривали минут двадцать. Потом я позвонил ещё в два места, нашёл нужную заявку и договорился, кому передать документы. Всё шло привычно. Я знал, что делать, знал, кого спросить, и к обеду вопрос уже начал решаться. После обеда позвонили из кадров, попросили зайти.

— По рапорту? — спросил я.

— По академии. Нужно уточнить сведения.

— Согласия на академию я не давал.

— Это предварительно.

— А по рапорту что?

На другом конце немного помолчали.

— Решение пока не поступило.

— Понятно.

Я положил трубку. До конца рабочего дня оставалось чуть больше часа. На полигоне сегодня должны были заниматься допоздна — инструктор говорил ещё в субботу. Я закончил справку, подписал, отнёс начальнику. Потом убрал документы в сейф и проверил, всё ли сдал.

Внизу, на стоянке, открыл багажник. Там лежала сумка с полевой формой и ботинками. Я поправил её, чтобы не болталась на поворотах, и сел за руль. Домой ехать пока не хотелось. Там всё было хорошо: чисто, тепло, полный холодильник, удобная кровать. За последний год я устроился так, как прежде и представить не мог. Только я знал, что дома меня опять будут одолевать разные мысли, и опять я весь вечер проведу тупо пяляь в телевизор и даже не понимая, что там показывают. Усну на диване как обычно, ночью проснусь и перейду на кровать, потом встану утром и опять поеду на работу. День сурка, мать его… Нет, не сегодня. Я завёл двигатель и поехал на полигон.

Глава 17

На полигоне в тот вечер я отстрелял хуже обычного. Ничего позорного, в норматив уложился, но инструктор посмотрел на мишень, потом на меня.

— Торопитесь сегодня.

— Есть немного.

— На спуске видно. Голова где-то в другом месте.

Голова действительно находилась в другом месте. В кабинете кадровика, который зачем-то уточнял мои сведения для академии, хотя я просил совсем о другом.

Я сдал оружие, переоделся и домой поехал раньше, чем собирался. Всю дорогу думал над одним простым вопросом. В стране офицеров увольняли тысячами. Расформировывали части, сокращали штабы, люди с двадцатилетней выслугой собирали вещи и уезжали неизвестно куда. Иногда даже без положенного жилья. В отдел приходили бумаги, и я видел эти фамилии, звания, должности. Среди них встречались боевые офицеры, с академиями, с опытом командования. Их армия почему-то могла отпустить. А без капитана Серёгина, который год занимался сводками и разыскивал застрявшее имущество, Главное разведывательное управление немедленно перестало бы существовать. Раньше я спрашивал, когда подпишут рапорт. Теперь решил выяснить, почему его не подписывают.

На следующий день после обеда отправился в кадры. Подполковник, занимавшийся моими документами, сидел за столом с двумя телефонами. Весь подоконник его кабинета был заставлен комнатными растениями. В отличии от других кабинетов где я бывал, куривом тут даже не пахло, в воздухе разносился приятный, цветочный аромат. Подполковник предложил мне сесть, и заметив мой взгляд улыбнулся.

— Это хобби у меня такое, люблю знаете ли в земле ковыряться. У меня на даче в теплице вообще целая коллекция, можно сказать оранжерея. Вот выйду на пенсию, и там буду всё своё время проводит. Эх… ладно, извините, я отвлекся. Так вы по какому вопросу? По академии?

— По увольнению.

Подполковник сразу помрачнел.

— Серёгин, я же вам уже объяснил. Решение не поступило.