Право на мир (СИ), стр. 38

Пока я не снял шинель, так и было. У гардероба женщина взяла её, подняла глаза и задержалась взглядом на моей груди. Потом посмотрела на лицо.

— Ваш номерок. Проходите пожалуйста. — Хотя до этого всем говорила только: «Следующий».

Я поблагодарил и отошёл. В фойе меня встретил офицер, сверился со списком и повёл дальше. На ходу я заметил, как один мужчина перестал разговаривать и проводил меня глазами. Его собеседник тоже обернулся. Потом повернулась женщина возле колонны. Потом ещё двое. Я уже начинал понимать, что спокойно отсидеться не получится.

— Серёгин?

Ко мне подошёл генерал с Золотой Звездой. Лицо было знакомое. Я видел его по телевизору, читал о нём в газетах ещё в Афганистане.

— Так точно.

Он представился и протянул руку.

— О вас слышал.

— Рад знакомству, товарищ генерал.

— Где в Афганистане служили?

— Асадобад.

Он кивнул. Поговорили о гарнизоне, о его не простой местности, о знакомых командирах, которые служили в нашем отряде. Вокруг постепенно собрались ещё несколько человек. Я отвечал, стараясь не говорить лишнего, и всё сильнее ощущал на себе чужие взгляды.

Кто-то спросил возраст. Я ответил. Пожилой полковник внимательно посмотрел на нашивки.

— Насыщенная у вас служба, капитан.

— Я бы предпочёл поспокойнее.

Он криво усмехнулся.

— Это многие предпочли бы.

Первую журналистку я заметил ещё до того, как она подошла. За ней шёл мужчина с микрофоном, дальше оператор. Сопровождавший меня офицер тоже их увидел, но останавливать не стал.

— Сергей, можно несколько вопросов?

— Если недолго.

— Вы тот самый Сергей Серёгин, который освободил советских геологов в Анголе?

— Участвовал в их освобождении.

— Это ваша фотография была опубликована в зарубежной прессе?

— Моя.

— Вы действительно проникли к повстанцам под видом перебежчика?

— Подробности операции я обсуждать не могу.

Она чуть наклонила голову.

— Но самолёт захватили вы?

— Я обеспечивал вылет самолёта с освобождёнными людьми.

— Почему не улетели с ними?

Я посмотрел на микрофон.

— Обстановка не позволила.

— Вы остались прикрывать взлёт?

— Да.

— И как потом выбрались?

— Вернулся в расположение союзных войск.

Она ждала продолжения. Я молчал.

— Это всё, что вы можете сказать?

— На эту тему — да.

Журналистка перевела взгляд на награды.

— А Героя Советского Союза вам присвоили за Анголу?

— Да.

— Почему об этом стало известно только теперь?

— Ранее действовали ограничения на публикацию сведений.

— А в Афганистане за что вас награждали?

Сзади подошёл ещё один мужчина с блокнотом. Теперь передо мной было уже три человека, не считая оператора. Я сказал несколько общих фраз о разведке, о выполнении боевых задач. Назвал район службы. На вопрос о Красном Знамени ответил, что участвовал в обороне укрепленного района совместно с афганскими военнослужащими. Сразу посыпались новые вопросы. Где? Сколько дней? Сколько было людей? Кто командовал? Правда ли, что там почти никто не выжил? Я понял, что любое моё слово или фраза вызывает десяток вопросов, на которые отвечать уже нельзя.

— Извините. Подробнее не могу.

— Даже спустя столько лет?

— Даже сейчас.

Оператор снимал мою грудь. Я видел, как он медленно опускается объектив от Звезды к орденам, потом возвращается к нашивкам за ранения. Очень хотелось прикрыть их рукой.

В зале меня посадили рядом с другими приглашёнными на первых рядах. Пока выступали артисты, я старался смотреть на сцену. Но боковым зрением замечал, как люди оборачиваются. В перерыве подошёл пожилой мужчина с двумя Золотыми Звёздами. Я узнал его сразу и поднялся.

— Сидите, сидите, — сказал он. — Хотел познакомиться.

Он назвал имя, хотя в этом не было никакой необходимости. Я представился. Он спросил, откуда родом, давно ли в Москве. Потом посмотрел на правую сторону кителя.

— Беречь себя надо. В молодости кажется, что всё зарастёт и прошло без последствий, но с возрастом старые раны дают о себе знать.

Он сказал это без назидания, словно продолжал давний разговор. Я только кивнул.

На банкете меня посадили за стол с ветеранами Великой Отечественной. Я сначала чувствовал себя ещё хуже, чем перед журналистами. Здесь были люди, о которых мне рассказывали в школе. Настоящие. Старые, с негромкими голосами, с медленными движениями. Я ожидал вопросов о службе, а меня спросили, положить ли картошки. Потом передали хлеб. Потом один из соседей попросил подвинуть бутылку минеральной воды, которую сам не мог достать.

Никто не разговаривал со мной как с мальчишкой. Не хлопал снисходительно по плечу, не предлагал рассказать, сколько я убил врагов. Обращались вежливо и уважительно, по имени и отчеству, внимательно слушали, когда я отвечал. От этого было непривычно и даже немного стыдно. Мне казалось, что сейчас кто ни будь подойдет и скажет, что мне тут не место, что я случайно оказался среди них.

— Вы всё на свой китель смотрите, — заметил сосед слева.

Я поднял глаза.

— Не привычно. Я его редко надеваю. Тяжёлый.

Он улыбнулся.

— Сначала всегда мешает, потом привыкните.

Мы выпили понемногу. Разговор зашёл о службе. Я назвал несколько мест, где побывал. Об Анголе сказал только то, что разрешили. Сосед внимательно выслушал.

— Слышал я эту историю. Людей сколько вывезли?

Я ответил. Он кивнул.

— Хорошее дело сделали.

И всё. Без Бонда, без Рэмбо, без удивлённых возгласов. Позже спросили о том, терял ли я на боевых выходах своих товарищах.

— Терял, — я не произвольно скрипнул зубами.

Пожилой мужчина напротив медленно поставил рюмку на стол.

— Тогда за них.

Мы выпили молча. После этого они больше ничего не расспрашивали. Один рассказал о своём фронтовом друге, другой вспомнил послевоенную службу. Временами спорили, уточняли даты, перебивали друг друга. Я слушал. К концу вечера стало легче, но уйти всё равно хотелось. Слишком много людей, слишком много внимания. За столом я мог забыть о нём на несколько минут. Стоило подняться — снова ловил взгляды.

Концерт проходил за три дня до самого праздника, и за эти дни, которые проходили как обычно, я уже почти забыл о своих переживаниях. Двадцать третьего февраля, не смотря на праздник я провел весь день на работе, нужно было доделать очередную справку и заключение, да и не было у меня других планов, так что я засиделся допоздна, вернувшись в номер только к десяти часам вечера. Поставил чайник, помылся в душе, а когда вышел, телефон уже звонил.

— Алло?

— Серёжа?

Бабушкин голос я узнал сразу. Только звучал он странно.

— Да. Что случилось?

Она всхлипнула. Я сел, сердце забилось сильнее. У неё снова приступ? С парнями что-то? Её кто-то обидел?

— Бабушка?

— Тебя по телевизору показали.

И только тут до меня дошло, что концерт должна были показывать в записи, как раз сегодня. А бабуля моя, любит телевизор смотреть. Вот и всё. Приехали.

— Там сказали… Серёжа, почему ты мне ничего не рассказывал?

— Про что?

Глупый вопрос. Сам понимал.

— Про всё! Про ордена. Про Героя. И эти… полосочки. Они сказали, это ранения. Их очень много, я даже посчитать все не успела.

Я прижал трубку крепче.

— Я сейчас в Москве. Всё нормально. — Попытался я успокоить бабушку.

— Сколько же раз тебя на самом деле ранили?

— Да там по мелочи, ничего серьёзного — Начал оправдываться я — И я тебе об этом говорил. Бабушка, они всё любят страшно показывать. Я живой. С тобой разговариваю.

— А раньше тоже разговаривал. И говорил, что здоровый.

Ответить было нечего. Она плакала, пыталась успокоиться и снова начинала. Я рассказывал, что работаю в кабинете, что у меня хороший номер, что кормят нормально. Что ничего уже почти не болит. Последнюю фразу лучше было не произносить.

— Так всё-таки болит⁈