Право на мир (СИ), стр. 37

Я закончил своё первое заключение только через неделю, переделав его минимум десять раз. В тот момент, когда его у меня приняли, я уже тихо ненавидел и моего временного начальника, и ни в чем не повинного командира группы, и вообще всех окружающих меня людей. Но когда у меня наконец-то приняли бумаги, оказывается, что обрадовался я зря, мне тут же дали ещё три папки. Так я и начал жить в Москве.

Утром я вставал, брился, спускался завтракать и ехал в управление. Сначала за мной присылали машину, потом объяснили, каким транспортом удобнее добираться самому. Вечером я возвращался в гостиницу, ужинал и просто сидел в номере. Ничего делать не хотелось, на меня навалилась апатия и временами казалось, что тут я застрял навечно. На работе это чувство только обострялось. А когда у меня появилась собственная кружка и пачка чая в ящике стола, я понял, что попросту врастаю в эту жизнь. Это было страшно. Я начинал привыкать.

Дни проходили одинаково. Отличались только фамилии командиров в отчётах и места, где они действовали. Я читал, делал выписки, чертил схемы, спорил с подполковником и переписывал заключения. Потом сдавал готовую работу и получал следующую. Иногда среди бумаг попадались фотографии. Размытые, сделанные наспех. Двор, обгоревшая машина, оружие, разложенное на земле. На одном снимке бойцы стояли возле грузовика и улыбались. Я перевернул страницу и нашёл список потерь. Двое из тех, кто улыбался, до конца операции не дожили. После таких отчётов особенно хотелось позвонить своим.

С Морозовым удавалось связаться не всегда. Он то отсутствовал, то был занят, то связь работала так, что мы по три раза повторяли одно и то же.

Громова и Колесникова выписали, Беляева тоже. Чернов ещё оставался под наблюдением. Рахмонов продолжал заниматься со взводом. У парней все было в порядке, по крайней мере со слов Олега.

Награждение за Таджикистан прошло настолько буднично, что я сначала даже не понял, зачем меня вызывают. Сказали явиться к четырнадцати в кадры. Я решил, что наконец дошли руки до рапорта, и всю дорогу прикидывал, как отвечать, если опять начнут убеждать остаться.

В кабинете, кроме кадровика, находился генерал, которого я раньше видел только в коридоре. На столе лежал футляр. Я остановился возле двери и доложил.

Генерал поднялся, зачитал наградную формулировку и вручил мне орден «За личное мужество». Я ответил, как положено, пожал ему руку.

— Поздравляю. И с присвоением звания капитана.

Вот это стало неожиданностью. Кадровик подвинул ко мне выписку из приказа.

— Ознакомьтесь. Здесь подпись.

Я прочитал. Фамилия моя. Ни какой ошибки не было. Очередное «внеочередное» звание, с той же формулировкой: «за успешное выполнение задания командования».

— А по остальным?

Начальник кадров сразу понял, о чем я, и ответил без промедления.

— По всей вашей группе решения приняты.

Он перечислил фамилии. Всем тот же орден. Когда дошёл до Юлдашева, Левченко и Самохина, добавил: посмертно. Я смотрел на лежавший передо мной футляр.

— Семьи уведомлены?

— Работа идёт.

— Награды кто вручать будет?

— По месту проживания. Соответствующие поручения направят.

— Мне можно узнать, когда?

Полковник поднял голову.

— Уточним.

Генерал уже нетерпеливо поглядывал на часы, поэтому больше вопросов я задавать не стал, расписался, забрал документы и вышел.

В кабинете подполковник посмотрел на коробку в моей руке.

— Поздравляю.

Он встал, пожал мне руку. Остальные тоже поднялись.

— И капитана дали, — сказал я.

— Давно пора, — заметил майор у соседнего стола. — Отмечать будешь?

— Вечером в гостинице, в ресторане всех жду — Вынужден был я ответить на этот вопрос. Традиции нарушать было нельзя, хотя пить сегодня и не хотелось.

Через минуту, согласовав время минибанкета, все снова работали. Я убрал орден в ящик, подвинул к себе незаконченный отчёт и минут десять смотрел в одну строчку, не понимая, что там написано.

Новые погоны купил вечером, тем же вечеров звезду и орден «обмыли». Мероприятие прошло скованно и быстро, вокруг меня сидели малознакомые мне люди, которых я почти не знал…

Перед Новым годом я попросил отпустить меня домой хотя бы на неделю. Начальник временного отдела не возражал, но направил к Орлову. Орлов отказал.

— Ты должен находиться здесь.

— Я здесь уже нахожусь. Давно.

— Возможен вызов.

— Телефон дома есть.

— Серёгин.

— Неделя, товарищ полковник. Даже меньше. Дорогу из неё вычтем.

— Я сказал нет.

Я стоял возле его стола и тихо закипал. Почему я долен отпрашиваться, чтобы навестить родных? Почему должен унижаться? Когда же мать — его это закончиться…

— Послушайте. У меня бабушка старенькая, болеет. Она меня сколько уже не видела…

Он опустил глаза на бумаги.

— Иди Серёгин, не мешай работать. После праздников вернёмся к этому вопросу.

Не вернулись…

Новый год я встретил в гостинице. Внизу работал ресторан, кто-то пел, в коридоре хлопали двери. У меня были бутерброды, несколько мандаринов и бутылка шампанского, которую я купил больше по традиции, чем из желания праздновать. Домой позвонил заранее. Бабушка спросила, буду ли я один. Я соврал, что с товарищами. После разговора шампанское открывать расхотелось. Открыл всё-таки. Выпил, посмотрел телевизор и лёг спать ещё до того, как в ресторане закончили отмечать.

В январе мне не вернули ни одного заключения с замечаниями. В феврале поручили обобщить несколько разборов в одну справку. Жизнь шла вперёд с завидным постоянством, а я оставался на месте.

За несколько дней до двадцать третьего февраля Орлов вызвал меня и протянул лист с указаниями.

— Прибудешь в Центральный дом Российской армии. Время и дата здесь. Форма парадная, все награды.

Я посмотрел на него.

— Зачем я там нужен?

— Среди приглашённых Герои Советского Союза. В том числе участники войны в Афганистане. — Орлов откинулся на спинку кресла. — Это распоряжение. И ещё раз напоминаю: с прессой только в пределах согласованных сведений.

— Вы меня туда специально для прессы отправляете?

— Тебя пригласили на официальное мероприятие. От управления там будут присутствовать только несколько человек. Старшие офицеры и генералы, и ты. За тобой даже машина заедет. Гордись. Заодно и концерт посмотришь, развеешься.

— Очень вовремя. Я только собирался в гостинице повеситься от скуки.

— Серёгин, не начинай.

Парадную форму пришлось подгонять. За время госпиталей я похудел, потом кое-что вернул, но китель всё равно сидел не так, как следовало. Портной ворчал, просил стоять спокойно и несколько раз заставлял поднимать руки. Когда дошло до наград, я выложил их на стол. Он посмотрел на металл, потом на меня и задал уже надоевший мне вопрос.

— Это всё ваше?

— Нет, у соседей по гостинице собрал. — Традиционно ответил я.

Он не улыбнулся.

— Размещать будете сами?

— Лучше вы. Я столько сразу никогда не носил.

С ассистентом портного, которого мне выделили в помощь, мы провозились ещё дольше. Три Красных Звезды, Красное Знамя, орден Ленина, «За личное мужество», медаль «За отвагу», кубинский орден. Над ними Золотая Звезда. Я смотрел на китель и чувствовал себя человеком, которому собирались повесить на грудь содержимое чужого сейфа.

Потом ассистент занялся нашивками за ранения. Красные полоски постепенно складывались в настоящий забор. Единственная жёлтая среди них почти терялась. Всё вместе выглядело гораздо хуже, чем я ожидал. Пока всё это было написано только в документах, а рубцы прятались под одеждой, можно было не думать, сколько раз меня уже разбирали и собирали обратно. Теперь всё это красовалось на одном кителе.

— Примеряйте.

Я надел. Ткань непривычно тянула грудь. Портной поправил одну колодку, отступил и удовлетворённо кивнул.

— Вот теперь порядок.

В Центральный дом армии меня привезли к назначенному времени. Возле входа стояли машины, по ступеням поднимались офицеры и пожилые мужчины с женщинами под руку. Я увидел несколько Золотых Звёзд и немного успокоился. Среди таких людей никто на меня особенно смотреть не должен был.