Право на мир (СИ), стр. 36

Он ненадолго замолчал, переводя дух, потом продолжил, ткнув пальцем в коробки в моих руках.

— С документами осторожнее. Теперь весь комплект у тебя, за сохранность отвечаешь сам.

— Отвечаю.

— Завтра утром машина отвезёт тебя в госпиталь. Вечером будь в гостинице.

— Буду.

Он подождал, как будто я должен был что-то ещё сказать, потом снова ткнул пальцем в футляры.

— Носить можете. Разрешение оформлено.

— Я понял.

— Ты всё время просили вернуть тебе нормальное положение. Его возвращают.

Я немного подумал и покачал головой.

— Положение Героя возвращают. А я просил гражданское.

Орлов вздохнул.

— До завтра, Серёгин.

Сразу в гостиницу я не поехал. Первой моей остановкой был военторг, где я купил себе бушлат. Просить Орлова выдать мне новый со склада управления я не захотел. А уже в гостинице я закрыл дверь и выложил всё что мне выдали на стол, потом подумал, и выложил на него же документы на другие ордена и медали. Бумаги занимали почти всю поверхность стола. Я сложил их по порядку, сверил номера ещё раз. Открыл футляр с орденом «Ленина», потом со Звездой.

При электрическом свете она казалась совсем небольшой. Я взял её в руку. Раньше, когда мне дали дубликат, я долго не мог привыкнуть к самой мысли, что эта штука моя, теперь никаких сомнений не было. Фамилия, дата, номер — всё на месте. И всё равно хотелось спросить: где вы были раньше? Когда я сидел в камере Лефортово, когда пытался понять, вернусь ли вообще домой, когда из меня снова насильно делали офицера, не особенно интересуясь, хочу ли я им оставаться.

Вместо ответа передо мной лежала раскрытая орденская книжка. Странно, да? Золотая Звезда — медаль, а в качестве документа орденская книжка… Хотя это может быть потому, что туда ещё и орден «Ленина» вписан? Не важно, к Звезде не только её выдали, а ещё и Грамоту, красиво оформленную на плотном листе формата А-4, подписанную Председателем Президиума Верховного Совета СССР.

Я достал фотографию из Анголы и положил рядом с документами. Там у меня были скованны наручниками руки. Здесь лежала награда за то, что я сделал после этого снимка. Газета связала эти две вещи быстрее, чем люди, у которых хранились все документы. Спасибо Волковой…

Я посидел ещё немного, потом убрал фотографию. Надел чистую рубашку и взял Звезду. Поднёс к груди, прикинул, где закрепить. В зеркале над столом отражался обычный уставший мужик с ещё заметными рубцами от осколков на шее. Один старый, ещё с Афганистана, и несколько более мелких новых, с пограничной заставы. Можно было приколоть Звезду и пойти вниз ужинать. Теперь никто не имел права сказать, что я нарушаю режим секретности или самозванец…

Я положил Звезду обратно в футляр. Не сегодня. Я убрал все награды в рюкзак, а документы сложил в офицерскую сумку. Сверху положил копию рапорта, который Лодыгин так и не взял. Книжка Героя уже была у меня. Ответа на просьбу об увольнении ещё не было. Ну а утром мне предстояло выяснить, что из моего здоровья теперь годится для службы, а что наконец позволит вернуться домой.

Глава 15

Ничего подходящего для возвращения домой врачи во мне не нашли. Плечо ещё требовало лечения, после контузии иногда болела голова, но всё это, по мнению хирурга, прекрасно сочеталось с дальнейшим прохождением службы. Особенно если временно не бегать с оружием и не прыгать с парашютом.

— А если совсем не служить? — закинул я удочку, смотря как он заполняет бумаги.

Он оторвался от бумаги.

— В каком смысле?

— В прямом. Признать негодным и домой отправить. Я буду лучше восстанавливаться в привычной обстановке. Я отблагодарю…

— В отпуск — по решению командования. С медицинской точки зрения оснований признать вас негодным к воинской службе нет. — Он потер переносицу под очками и понизив голос до шёпота продолжил — По вам товарищ старший лейтенант поступило особое распоряжение, так что ничем помочь не могу.

Я посмотрел на его ручку. Он дописал последнюю строчку, поставил подпись и протянул мне заключение.

— Лечебная физкультура. Плечо разрабатывайте постепенно. Не через боль.

— А через что?

— Через терпение, потихоньку.

С плечом у меня всё было в порядке, это я хирургу наплел, что оно болит, а вот с терпением у меня как раз были проблемы. Но в медицинские документы их почему-то никто не вписывал. В управлении Орлов просмотрел заключение и остался доволен.

— Хорошо. Пока побудешь у аналитиков.

— Сколько это «пока»?

— До решения по дальнейшему назначению.

— Я на увольнение рапорт подал.

— Я помню.

Он сказал это таким тоном, что продолжать разговор не имело смысла. В отличие от меня, Орлов никуда не торопился. Меня отвели в кабинет, где за четырьмя столами сидели три офицера. Двое даже головы не подняли. Третий, худой подполковник с глубокими складками у рта, встал, пожал руку и показал на свободное место возле окна.

— Временно разместитесь здесь. С режимом работы ознакомим. Документы получите под подпись.

— Что делать-то?

Подполковник посмотрел на меня как на пришельца из космоса.

— Интересные дела… Вам что, не объяснили?

— Сказали идти к аналитикам.

— Понятно. Значит, объясню.

Через полчаса передо мной лежали две папки с отчётами о действиях групп специального назначения. От меня требовалось изучить подготовку операций, сопоставить поставленные задачи с полученными результатами, выявить ошибки и составить заключение.

— Оценка должна быть обоснованной, — сказал подполковник. — Не «я бы сделал иначе», а почему принятое решение оказалось неправильным и какие варианты имелись при тех исходных данных, которыми располагал командир.

Я открыл первую папку.

— А если командир всё сделал правильно, но ему сверху такую задачу поставили, что лучше сразу застрелиться?

— Значит, укажете недостатки постановки задачи.

— Прямо так и укажу?

— Сначала прочитайте.

В первый день я не успел даже закончить один отчёт. Приходилось постоянно возвращаться назад, смотреть приложения, искать на схеме названия, которые в тексте почему-то сокращали по-разному. Время выхода группы на связь в журнале не совпадало со временем в докладе. Одна машина сначала числилась неисправной, потом на ней же вывозили раненого. Откуда она взялась, и кто успел её починить, никто не написал. К вечеру мне захотелось найти составителя и заставить его пересказать всё человеческим языком.

На следующий день я начал своё заключение. Подполковник прочитал первые две страницы, снял очки и положил их на стол.

— Серёгин, вы где находитесь?

— В ГРУ.

— Не похоже. Такое впечатление, что сочинение в школе пишите. Вот что вы тут написали?

Он постучал пальцем по листу. Я посмотрел. Там было написано, что после изменения маршрута группа пошла к объекту практически вслепую, поскольку новые сведения о противнике ей не передали, а командир продолжил выполнение задачи, понадеявшись на удачу.

— Что не так?

— «Понадеявшись на удачу» уберите. Вы его мысли не знаете.

— Результат знаю.

— Вот результат и разбирайте. Без ваших художественных вставок. Командир запрашивал уточнение о противнике у командования?

— Запрашивал.

— Ответ получил?

— Нет.

— Возможность остановиться имел?

Я хотел сказать, что возможность остановиться есть всегда, но посмотрел на схему. У группы за спиной оставался населённый пункт, через который она уже прошла. Начинало светать. До ближайшего подходящего укрытия было ещё несколько километров.

— Надо смотреть.

— Вот и смотрите. И не забывайте, что вам известен конец. А командиру группы в тот момент известен не был.

Я забрал листы. Подполковник был прав, и это бесило ещё сильнее. Хотелось быстро написать, кто и где облажался, сдать бумагу и уйти. Вместо этого приходилось разбирать каждый час, каждое решение, каждую строчку радиограммы. Иногда ошибка, казавшаяся очевидной, после чтения приложений оказывалась единственным разумным выходом. Иногда наоборот — вполне благополучный отчёт разваливался, стоило сравнить его с журналом связи.