Право на мир (СИ), стр. 34

И я ушел дальше заниматься с курсантами. На душе почему-то было легко и даже как-то радостно. Запущенный Волковой камушек превращался в неуправляемый камнепад, остановить который теперь никто похоже не в силах. После обеда у меня была ещё куча дел: надо было идти на полосу препятствий с курсантами, затем подготовить занятия на завтра. А вечером я собирался написать ещё один рапорт. Уже короткий, без рассуждений, просто просьба об увольнении. И таких я теперь собирался писать как минимум по одной штуки в неделю. Просить увольнения я начал задолго до этой газеты. Теперь хотел, чтобы в Москве об этом вспомнили, прежде чем придумают для меня новую должность.

Глава 14

Второй рапорт я написать не успел. После ужина пришёл Морозов, закрыл за собой дверь и остался стоять.

— Собирайся. Утром летишь в Москву.

Я отложил ручку.

— Опять доставлять будут? Под конвоем повезёте гражданин начальник?

— Бля… — Морозов закатил глаза. — Как же с тобой иногда сложно Серёга. Сам полетишь. В аэропорт тебя доста… подвезет наш водитель. В Москве встретят.

— Кто? Черный воронок и чекисты?

— А я е…у⁈ — Взорвался Морозов — Люди Орлова.

Опять Орлов… Как же мне не хотелось слышать эту фамилию снова. Не потому, что я его боялся. Просто всё, что происходило в его кабинете за последние годы, заканчивалось совсем не так, как я рассчитывал.

— Надолго?

— Не указано. Предписание получишь у дежурного. Вещи можешь здесь оставить, возьми необходимое. Если что, я тебе их потом отправлю.

Я посмотрел на лежавший передо мной лист.

— Хорошо. Но это я тоже с собой возьму.

Морозов подошёл к столу, прочитал первые строки.

— Возьми. Там сам подашь.

— Что-нибудь вообще по этому делу и по мне выяснил?

Он сел.

— По тебе принято решение. Какое именно, мне не сообщили. Но вызов идёт из управления, не из Министерства безопасности.

— Утешил.

— Серёга, если бы тебя собирались задерживать, никто бы не предлагал тебе собрать смену белья и ехать утром в аэропорт. Да и потом, тебя в управление вызывают, а не в каталажку везут.

Я вспомнил, как однажды уже ехал в управление из аэропорта, совершенно не подозревая, что поездка закончится целым годом, проведенным в Лефортово. Морозов заметил мой взгляд.

— Понимаю, — сказал он. — Но сейчас другое.

— Это мне тоже говорили.

Он не стал спорить. Мы попили чаю. Разговор всё время возвращался к ребятам. Морозов обещал съездить в госпиталь, узнать, когда кого выпишут. Я попросил передать Колесникову сумку и деньги, за которые он так переживал. Перед уходом Морозов остановился у двери.

— Всё, пока Серёга, утром не увидимся, я ночью выезжаю в Куляб. И послушай моего совета братан. Не надо там сразу воспринимать всё в штыки — постарайся сначала выслушать.

— Кого?

— Всех.

— А потом уже посылать?

— А потом подумать.

Он вышел, а я достал сумку и начал собираться. Рахмонов пришёл через полчаса. Наверное, Морозов сказал. Увидел разложенные вещи, сел на стул.

— Насовсем?

— Пока не знаю. План занятий в командирской сумке что я тебе сегодня дал. На завтра стрельбы, послезавтра тактика. Только на полосу их не гони, пока старшина не проверит стенку. Там верхняя доска шатается.

Он кивнул. Я складывал бельё, потом вдруг остановился.

— Если ребята раньше меня вернутся, скажи, что я если задержусь или меня там оставят, то обязательно с каждым из них свяжусь. Адреса у меня есть.

— Скажу. — Рахмонов сразу снова серьёзным. — Ты позвони, как доберёшься.

— Позвоню.

Больше о Москве он не спрашивал.

В самолёте мне досталось место у прохода. Сосед всю дорогу рассказывал кому-то через меня, что теперь выгоднее возить из Турции, а что из Китая. Я сначала пытался уснуть, потом просто закрыл глаза.

В сумке лежали выписка из госпиталя, предписание, свежий рапорт на увольнение и фотография из канадской газеты. Все документы были мои, но вместе выглядели как набор доказательств по какому-то непонятному уголовному делу.

В Москве было холодно. После Чирчика особенно. Я застегнул куртку, пожалев, что не взял с собой бушлат, забрал сумку из багажа и пошёл к выходу. Встретил меня молодой капитан. Представился, показал удостоверение, спросил, как долетел.

— Нормально.

— Машина на стоянке, товарищ старший лейтенант.

— Куда едем?

— В гостиницу. Завтра к девяти вас ждут в управлении.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Сегодня никуда не надо?

— Нет. Вам оставлено указание отдыхать.

— Хорошее указание.

Он улыбнулся. В гостинице меня уже ждали. Номер, который мне предоставили, был небольшой, с телевизором, продавленным креслом и ванной, в которой из крана шла настоящая горячая вода. Я долго стоял под душем согреваясь, осторожно подставляя раненое плечо под струю. Потом поел внизу, вернулся и включил телевизор. Там шли новости, репортер показывал кадры из охваченного огнем гражданской войны Таджикистана. Я выключил телевизор не досмотрев репортаж, дописал рапорт и лег спать.

В управлении Орлов встретил меня без особого радушия, но и привычного раздражения я у него не заметил. Встал, пожал руку, показал на стул.

— Как здоровье?

— Для увольнения подходящее.

— Я серьёзно спрашиваю.

— Затягивается всё. Но врачи говорят, ещё поберечься.

— Выписка с собой?

Я достал бумаги. Он просмотрел назначения, задержался на последней странице и вернул.

— В госпиталь здесь направим. На контрольный осмотр.

— Я только оттуда.

— Ты выписан для амбулаторного лечения, а не признан полностью здоровым.

Я пожал плечами. В госпиталь, так в госпиталь. Поеду если надо, заодно может они меня от простуды вылечат, которая мне будет обеспечена, если я не получу или не куплю новый бушлат. Я вообще теперь по госпиталям большой спец, они для меня уже как второй дом. Я молча вытащил и положил перед Орловым ещё одну бумагу.

— Снова рапорт?

— Да. Мои остальные видимо где-то потеряли, но я не гордый, каждый день могу их писать.

— Давайте. — Я протянул ему бумагу. Он прочитал, положил отдельно. — Рассмотрим.

— Предыдущие тоже рассматривают.

— Серёгин, твой вопрос не забыли. Но сегодня тебя вызвали по другому поводу.

— Я догадался.

Он некоторое время смотрел на меня, затем достал из сейфа и открыл папку.

— Сохранить в тайне твоё участие в ангольских событиях больше невозможно. Попытки продолжать отрицание только усугубляют положение.

— Кубинцы подвели?

— Кубинцы подтвердили то, что сочли нужным подтвердить. — Орлов произнёс это сухо, без желания обсуждать чужую самостоятельность. — Принято решение рассекретить часть материалов, касающихся освобождения советских граждан. Твоё участие в операции может быть признано официально.

Я молчал. Он подвинул ко мне машинописный лист.

— Прочитай.

Текст занимал чуть больше страницы. В нём подтверждалось, что советский военнослужащий Сергей Серёгин участвовал в специальной операции спецслужб СССР по освобождению геологической партии и обеспечил вылет самолёта с освобождёнными гражданами. После завершения операции вернулся в расположение союзных войск. За проявленные мужество и героизм был удостоен государственных наград. Операция якобы была проведена как разовая акция советских спецслужб, после того как переговоры о мирном освобождении советских граждан с ангольскими повстанцами провалились. Ни о моей подготовке, ни о том, как я попал к повстанцам, ни о рейде до этого там ничего не было.

— Это для газеты?

— Это согласованная открытая справка. В этих пределах сведения разрешено подтверждать.

— То есть теперь могу сказать, что на фотографии я?

— Мажешь. И то, что остался на аэродроме. Подробности последующих действий сохраняют установленный режим.

Я положил лист.

— Понятно. Самолёт взлетел, я вернулся. Между этими событиями ничего интересного не произошло.