Право на мир (СИ), стр. 33
— Вот это уже интересно.
— Что именно? — спросил Морозов.
Я постучал пальцем по абзацу. Там говорилось о советском военнослужащем, награждённом кубинским боевым орденом за действия в Анголе. Дальше журналист осторожно, со ссылкой на источник, знакомый с обстоятельствами награждения, утверждал, что тот же человек был представлен к званию Героя Советского Союза. Представление проходило в закрытом порядке. Я прочитал этот абзац ещё раз, вслух.
— Они откуда это взяли?
— Хотелось бы знать, — сказал Гуревич.
— Про кубинцев ещё понимаю. Там людей хватало. Но представление…
Я не закончил. Вспомнил кабинет начальника ГРУ, бумаги, тяжёлую коробочку. Помнил, как мне объясняли, что носить награду пока нельзя. Тогда всё выглядело так, будто о ней знали человек десять, причём половине из них и собственную фамилию лишний раз произносить не полагалось. Теперь это напечатали в газете, которую продавали любому желающему.
— Здесь написано «представлен», — заметил Морозов. — Подтверждения присвоения у них нет.
— Пока нет, — ответил я.
Гуревич поднял глаза. Кажется, мы оба вспомнили, что примерно так же говорили о моей фамилии две недели назад.
В конце статьи редакция задавала вопросы советским и российским властям. Что произошло с офицером после операции? Почему о спасении людей не сообщалось? Вернулся ли он на родину? Получил ли обещанную награду?
На последний вопрос я мог ответить. На остальные лучше было спрашивать тех, кто отправил меня в Лефортово. Я положил перевод.
— И что Москва?
Гуревич достал ещё один лист.
— Официальный ответ уже дали. В изложенной газетой версии история не соответствует действительности. Достоверных сведений, подтверждающих участие названного военнослужащего, нет. Советские специалисты в Анголе выполняли задачи в рамках межгосударственного сотрудничества и в боевых действиях не участвовали.
Я посмотрел на свою фотографию.
— То есть это не я?
— Серёга…
— Нет, я просто уточняю. А то вдруг обознался.
Морозов потёр переносицу.
— Не начинай.
Я отодвинул снимок.
— Ладно. Не я так не я. Только им это объясните. Они ещё фотографии найдут, где я с кубинцами. Будет совсем неудобно.
Гуревич некоторое время смотрел на меня, потом протянул последний лист.
— Уже неудобно.
Это был перевод сообщения, переданного кубинской стороной. Я начал читать и на второй строчке остановился. Там стояла моя фамилия. Без вопросительного знака. Сергей Серёгин, советский офицер.
Дальше говорилось, что он принимал участие в операции по освобождению советских граждан на территории Анголы. Подтверждалось, так же, что он участвовал и в других совместных операциях с кубинскими военнослужащими и впоследствии вернулся на родину. За проявленное мужество офицер Серёгин был удостоен государственной награды Республики Куба. Ни каких подробностей в сообщении не было. Но этого уже и не требовалось.
— Официально? — спросил я.
— Официально, — ответил Гуревич.
— Когда они ответили?
— Мы информацию сегодня ночью получили.
— Кубинский ответ на запрос журналистов после нашего пришел?
— После.
Я откинулся на спинку стула и откровенно рассмеялся. Кубинцы меня одновременно и удивили, и обрадовали. Похоже с ними официальную версию событий наша начальство, занятое сейчас только тем, чтобы армия не развалилась окончательно, согласовать забыло.
— Не хорошо получилось.
Мне почему-то вспомнились кубинцы, с которыми я тогда разговаривал. Их лица, голоса, запах табачного дыма от сигар, решимость отстоять мою свободу с оружием в руках даже перед союзниками. Возможно кто-то из них, из тех офицеров кубинского коммандос, за эти годы пошел на повышение и именно ему попал запрос… Версия выглядела почти фантастической, но красивой. Такой, в которую хочется верить. Спасибо вам, кубинские братья…
— Они, я так понимаю Москву не предупредили?
— Этого я не знаю.
— А почему подтвердили? Как думаешь?
— Серёга, я не работаю в кубинском правительстве. — Он сказал это резко, потом выдохнул и потянулся к пачке. — Извини. С утра один и тот же вопрос задают. Чем они руководствовались, нам пока не сообщили. Есть заявление. Есть имя. Есть подтверждение награды и твоего возвращения. Всё.
Я ещё раз посмотрел на лист. Волкова теперь узнает, что я жив. Если ей покажут это сообщение, а ей наверняка покажут. Это было странное чувство. Женщина несколько лет считала меня погибшим, не смотря на риски последствий дала интервью в мою память, а теперь узнает, что я жив. И я сейчас сижу за тысячи километров от неё и даже спасибо ей сказать не могу, за то, что она наконец-то разворошила эту историю и мир наконец-то узнал правду. Причём из официального сообщения чужого государства.
— Что мне делать? — спросил я.
Гуревич затушил сигарету.
— Пока то же, что и делал. Занятия, лечение. Самостоятельно ни с кем не связываться. На вопросы об Анголе не отвечать.
— Мне кто-то уже искал?
— Здесь — нет. Но теперь могут начать искать. Через прежние места службы, через знакомых, по месту жительства.
Я посмотрел на Морозова.
— Могут до дома добираться?
— Могут, — сказал он и ухмыльнулся — У нас же теперь демократия, границы открыты. Если уж они до ЮАР и бойцов Симбы добрались, то купить билет на самолет в Россию им труда не составит.
Вот это мне уже совсем не понравилось. Макс. Бабушка. Равиль. Ильич. Люди, которые знали, где я служил, но далеко не все знали, что там произошло. Для журналиста они окажутся источниками, для наших — участниками очередной проверки. А я ведь и пацанам, и Ильичу про награждение говорил, чем тоже подписку нарушил…
— Вы только моих не начните дёргать, — сказал я. — Они к этой статье отношения не имеют.
— Мы здесь источник публикации не ищем, — ответил Гуревич. — Этим другие люди занимаются.
— Кто? МБ?
Он не ответил, но посмотрел на меня так, что я всё понял. Именно сотрудникам этого наследника КГБ, которое сейчас временно называлось Министерством безопасности, в утечке и поручили разобраться. Что же, надеюсь всё обойдется, и пацаны с Ильичем не ляпнут лишнего при проверке, а если даже и скажут, чего, то какие-никакие допуски у них все равно есть. Короче, изменить пока я ничего не могу и мне остается только надеяться на лучшее.
Я взял фотографию за угол.
— Копию можно?
— Можно. — Обреченно махнул рукой Гуревич — Твоя рожа теперь в нескольких тысячах экземплярах отпечатана. Эту забирай.
Разрешение он дал так быстро, что я даже удивился.
— И перевод?
— Потом копию сделают.
Разговор, кажется, закончился. Я поднялся, но Морозов остановил меня:
— Подожди в коридоре.
Я вышел. У окна стоял штабной майор и разговаривал с кем-то вполголоса. Увидев меня, замолчал. Я прошёл мимо, прислонился к подоконнику и ещё раз посмотрел на фотографию.
Молодой совсем. Морда злая. Смотрю в сторону и думаю, как бы выбраться из этой комнаты живым. Никакой не Бонд. Да и до Рэмбо явно не дотягиваю. Рубашка чужая, лохматый, совсем на героя не похож.
Морозов вышел через несколько минут.
— Пошли.
Мы спустились во двор. Возле штаба разворачивался УАЗ, водитель выругался на солдата, который слишком поздно убрал с дороги ящик. Обычный день. До обеда оставалось меньше часа.
— Теперь что? — спросил я.
— Теперь в Москве будут решать, что с тобой делать.
— Они давно решают.
— Сейчас обстоятельства изменились.
Я убрал фотографию во внутренний карман.
— Меня опять прятать будут?
Морозов не ответил сразу.
— Не знаю. Вряд ли. За границу тебя теперь отправить намного сложнее. Фотография опубликована. Имя названо официально. Это уже нельзя убрать из обращения.
— А уволить?
Он остановился и устало посмотрел на меня.
— Серёга, я не знаю. Честно. Пока не кипешуй, занимайся своими делами, я постараюсь всё выяснить. Главное, в эту историю не лезь. Понял меня? Ни с кем не говори, никому ничего не рассказывай. Молчи. Сейчас крайних будут искать, и я не хочу, чтобы крайним оказался ты. Всё, иди, вечером зайду поговорим.