Право на мир (СИ), стр. 26

— Здесь ваши? Их надо доставать или нет… — Он поперхнулся, заметив мой взгляд и принялся оправдываться — Просто не понятно товарищ командир, духи это или пограничники, обгорели тела сильно.

— Пограничники. Экипаж БТР.

Он посмотрел в сторону посёлка, будто собирался спросить, почему подбитая машина там, а экипаж тут, но промолчал.

— Осторожнее, — сказал я. — Пулемёт сначала разрядите и уберите. Не подстрелите кого ни будь. От этой дуры дырки такие бывают, что ни какой айболит не заделает. Хватит тут уже трупов…

Сержант кивнул. Дальше дорога спускалась к реке. Теперь, при дневном свете, стало видно, сколько людей прошло здесь ночью. Берег был истоптан, камыш переломан, на мокрой земле валялись магазины, куски одежды, обрывки бинтов. У воды лежали убитые. Один лицом вниз, с руками под грудью. Другой на спине, наполовину в реке. Течение шевелило полы его куртки.

За камнями ещё стреляли. Короткая очередь, несколько одиночных, снова тишина. Навстречу нам вышел лейтенант из резерва.

— Туда пока нельзя. В камышах сидели двое. Одного взяли, второй ушёл в воду.

— Пост нашли? — Проигнорировал я его предупреждение.

— У брода?

— Да.

Он оглянулся на Рахмонова, потом на меня.

— Нашли.

По тому, как он это сказал, я всё понял.

— Показывай.

Лейтенант спорить не стал и пошёл впереди. До позиции было несколько сотен метров и шли мы долго. Приходилось обходить воронки и скользкие от дождя камни. Один раз я споткнулся и едва не упал. Рахмонов придержал меня за разгрузку, ничего не сказав.

У брода земля была изрыта попаданиями реактивных гранат, мин и снарядов. Вода затекла в неглубокий окоп, смешалась с кровью и образовала возле низкого бруствера тёмную лужу. Первого пограничника мы увидели на подходе. Он лежал за большим камнем, автомат всё ещё был зажат между предплечьем и грудью. Второй остался в окопе. Совсем молодой, с редким пушком на подбородке. Куртка расстёгнута, под ней виднелась окровавленная грудь паренька с нательным крестиком, который прилип к уже запекшейся крови. Возле руки — раскрытая пачка патронов. Он, похоже, собирался снарядить ещё один магазин.

Юлдашев лежал чуть дальше, у самого края позиции. Я узнал его сразу, хотя лица почти не было видно: голова повернулась к земле. Под ним оказался автомат, в руке была зажата гранта, а рядом валялась пустая ракетница.

Рахмонов опустился на колено забрал гранату и осторожно перевернул его. Не правильно это было, под телом могла остаться граната без чеки или другая минно-взрывная ловушка, оставленная боевиками, но одергивать товарища я не стал. Глаза у Юлдашева были закрыты, лицо спокойное. На щеке прилипли песок и мелкие камешки. Я осторожно, будто боясь причинить ему боль убрал их большим пальцем.

Двадцать четыре года. Ещё вчера он ругался на промокшие ботинки. Всё собирался найти сухие носки или портянки, но каждый раз появлялось какое-нибудь дело. Так и не нашёл.

— Здесь ещё двое, — негромко сказал лейтенант.

Они лежали на другой стороне окопа, возле разбитого взрывом пулемёта. Один поверх другого. Я обошёл позицию, стараясь не наступать на гильзы и брошенные вещи. Я внимательно осматривал местность, думая только об одном — был ли у них шанс уйти или нет?

Был. Сзади оставался проход к садам. Узкий, неудобный, через кусты, но пройти было можно. Они не воспользовались им. Здесь и остались, когда противник начал обходить их с обеих сторон.

На камнях перед позицией лежали боевики. Несколько совсем близко, в десятке шагов. Один добрался почти до бруствера.

— Документы посмотрим, установим всех, — сказал лейтенант, заметив мой взгляд.

— Вряд ли у них с собой документы, но посмотрите конечно. Только аккуратнее. Сдергивайте тела сначала крюками с места. Могли заминировать, раз забрать не смогли.

Он кивнул. Я ещё немного постоял возле Юлдашева. Никаких слов не находилось. Ни для него, ни для пограничников, ни для самого себя. Рахмонов снял с плеча плащ-палатку.

— Помоги.

Мы положили Юлдашева на неё и взялись за края. Лейтенант хотел позвать своих бойцов, но я покачал головой. Я его отправил сюда, я и верну обратно, пусть и мертвого. Обратно идти оказалось ещё тяжелее.

К середине утра стрельба почти закончилась. Несколько боевиков задержали в садах и возле реки. Одного вытащили из трубы под дорогой. Он бросил оружие, забился туда и сидел по пояс в грязной воде, пока его не нашли. Другого, связанного и сильно избитого привёл тот самый старик, что оставался в поселке с мужиками. Как они уцелели, и где были во время боя я его расспрашивать не стал.

Остальные боевики ушли. Кто успел — переправился на афганский берег. Другие рассеялись по камышам и горным тропам. Резерв ещё прочёсывал ближние склоны, но увести людей далеко командир не решался. Не было ни полной картины, ни уверенности, что впереди не ждёт ещё одна группа или засада.

На берегу остались десятки тел. Их считали, осматривали, складывали отдельно найденное оружие. У одного обнаружили радиостанцию, у другого пачку денег в прозрачном пакете. Всё это записывали в блокнот.

Наших перенесли к уцелевшей стене штаба. Тела укрывали чем придётся: плащ-палатками, одеялами, найденными на заставе обгоревшими простынями. Возле каждого оставляли записку с фамилией. Некоторых никто из нас не знал, и тогда приходилось искать документы или спрашивать у оставшихся пограничников.

Один парень долго ходил вдоль ряда. Останавливался, приседал, приподнимал края ткани.

— Кого ищешь? — спросил я.

— Кольку.

— Фамилия?

Он назвал. Я не знал такого. Парень пошёл дальше. У третьего тела остановился и больше уже никуда не двинулся. Сел рядом на корточки, положил ладонь на край одеяла и беззвучно плакал. Так и сидел, пока фельдшер не позвал его перевязывать руку.

Чернов наконец добрался до меня. Посадил на перевёрнутый ящик, разрезал воротник и начал вытаскивать из кожи мелкие осколки.

— Голову не крути.

Я и не крутил, я смотрел на двор. Было больно, но я этой болью почти наслаждался, она хоть и не на долго, но заглушала боль другую, которая буквально разрывала меня изнутри. Боль за погибших товарищей, и удушливое осознание того, что теперь уже ничего нельзя изменить.

Из казармы ещё шёл дым. Возле кухни два бойца набирали воду в вёдра, и передавали их бойцам, которые пытались тушить пожар. Колесников сидел рядом с Громовым и держал перед собой забинтованную кисть. Беляев спустился с чердака только после того, как его сменили. Сейчас он стоял у стены, закрыв глаза, и, кажется, спал стоя. Он тоже был ранен, хотя во время боя об этом не сказал ни слова. Его куртка и разгрузка были пропитаны кровью, а на голове белела повязка, которую он видимо сам себе наложил.

— Сколько наших погибло? — спросил Чернов.

Я назвал фамилии. Он перестал работать.

— Юлдашев тоже?

— Нашли.

Чернов несколько секунд молчал, потом снова взялся за пинцет.

— Всех с поста?

— Всех.

Он больше ничего не спросил, просто молча закончил со мной и прихрамывая пошел к Беляеву.

Начальство приехало ближе к полудню. К тому времени тяжёлых раненых уже увезли, пожары погасили, а на месте где погиб Самохин нашли искорёженные остатки станции. Его самого перенесли последним: пришлось долго разбирать обломки возле радиорубки. Рядом с ним под завалами оказалось сразу трое боевиков, которых он подорвал вместе с собой.

Подполковник из отряда выслушал командира резерва, прошёл по территории, задержался возле разрушенного КПП. Потом позвал меня. Я доложил всё, что помнил: направления атак, время прорыва, отход к штабу. Несколько раз сбивался. Ночь в голове распалась на отдельные куски, и я уже не был уверен, какой из взрывов случился раньше.

— Соколов задачу выполнил, — сказал подполковник. — Раненые в отряде. Жителей вывел.

— Знаю.

— Застава удержана. Прорыв сорван. Противник понёс большие потери.

Я молчал. Он посмотрел на меня внимательнее.