Право на мир (СИ), стр. 27

— Операцию оценивают, как успешную. По личному составу заставы будут представления. На всех отличившихся подготовим наградные документы. И… спасибо тебе и твоим ребятам старлей. Я уже наслышан как вы тут воевали.

Я ни как на это не отреагировал. Очередная награда? Да плевать, Орден или медаль не заменят матерям и отцам их погибших сыновей. Я сейчас смотрел не на подполковника, а как будто сквозь него. За его спиной лежали накрытые тела. На крайнем одеяле темнело огромное кровавое пятно.

— Лунёву тоже подготовьте представление, если надо я сам напишу, — сказал наконец я. — И экипажу БТР. Пацаны из мотострелков, не пограничники, были переданы заставе как усиление. Герои мужики. Они без приказа вернулись к пулемёту и отбили атаку от посёлка.

— Подготовим, не переживай старлей, никого не забудем.

— Здесь оставшихся опросите, что они сделали. Пока помнят.

Подполковник кивнул. Он не пытался спорить или заставлять меня радоваться. Он тоже был боевым офицером, а не сидел в штабе над картой. Он всё понимал. Усталый мужик, который тоже сегодня ходил между телами и теперь должен был сообщать наверх результаты. Заставу мы действительно удержали. Раненых вывели. До посёлка основная группа не дошла. Всё это было правдой. Я только никак не мог почувствовать, что мы победили.

После разговора я вернулся к штабу. Возле погибших сидел офицер пограничник из резерва и сверял документы со списком. Он раскрыл очередной военный билет, переписал фамилию и дату рождения. Я посмотрел через его плечо.

Восемнадцать лет…

Он взял другой военный билет. Следующему тоже было восемнадцать. Эти пацаны ещё несколько месяцев назад жили дома. Ходили по своим улицам, спорили с родителями, собирались поступать, работать, влюблялись в девушек. Потом получили форму, автоматы и оказались здесь. Ночью им приказали держать позиции, и они держали. Даже тогда, когда уже не было ни связи, ни надежды выбраться.

Я сел на ступеньку. С другого берега доносился далёкий шум мотора. Река текла, как вчера. Унесённую лодку прибило к камышам ниже по течению; два бойца пытались достать её длинной жердью.

Этой ночью мы остановили одну большую группу. Следующая могла прийти через неделю или через месяц. На другом участке. С другим проводником. Лучше подготовленная, уже знающая, сколько времени идёт резерв. Оружие продолжало поступать в Таджикистан. Деньги тоже. На них находились и люди, готовые переправляться через реку, и люди, готовые встречать их на нашей стороне. Мы видели тех, кто пришёл стрелять. Тех, кто оплатил их дорогу и договорился о встрече, здесь не было.

Я знал, что ждёт дальше. Пустые заставы, новые нападения, списки погибших. Гражданская война, в которой каждый будет объяснять, почему именно его сторона права. И наши солдаты между ними.

Россия всё глубже входила в эту войну. Сначала охрана границы совместно с тремя батальонами бойцов из Казахстана, Киргизстана и Узбекистана, потом помощь, сопровождение, защита складов и дорог. Для каждого нового задания находилась причина. А погибшие оставались наши. Мои мысли прервал Рахмонов, который вышел из штаба и сел рядом. Некоторое время мы молчали.

— Морозов на связи, — сказал он наконец. — Тебя просит.

Я провёл ладонями по лицу и поднялся. Надо было доложить о группе. Назвать тех, кто вернётся, и тех, кого повезут отдельно. Потом собрать вещи погибших, проследить за отправкой, написать рапорт. А потом… потом нас бросят ещё куда ни будь. Дадут прийти в себя и подлечиться, отдых подадут как благодарность и поблажку от начальства и снова кинут в пекло. Увольнение, о котором я думал ещё по дороге из Душанбе в Чирчик, теперь занимало все мои мысли. Я ещё не знал, как добьюсь этого и сколько времени понадобится. Только здесь, на ступеньках разбитого штаба я окончательно понял: оставаться и привыкать к таким утрам я не хочу.

Глава 11

Радиостанция стояла на столе в бывшей комнате дежурного. Её принесли бойцы резерва и поставили возле разбитого телефона. Под столом хрустело стекло. На стене висело расписание занятий, пробитое осколками вместе с рамкой. Связист поднялся, уступая мне место.

— Товарищ майор ждёт.

Я взял трубку.

— Серёгин.

— Серёга? — Голос Морозова пробивался сквозь треск. — Живой?

— Живой.

— Кто ещё?

Я назвал оставшихся. Потом погибших и обстоятельства их гибели. Морозов не перебивал. Только после фамилии Самохина переспросил:

— Он точно себя гранатой подорвал сам?

— На моих глазах было, сам видел. В общем наших всех нашли. Отправку организуют пограничники. Вещи соберём, документы тоже.

Несколько секунд в трубке трещало.

— Раненые?

— Все, в той или иной степени. Рахмонов более-менее цел, Чернов пока на ногах, но его самого надо укладывать. Беляева тоже ещё как-то передвигается. У Колесникова рука обожжена и лицо, пальцы вроде повреждены. Громов раза три ранен, не знаю, как ещё держится, даже бегал во время боя.

— Ты?

— Хожу.

— Я не об этом спрашиваю.

— Осколочные. Шея, плечо. По мелочи.

— Это врачи определят. Слушай приказ. Группу с участка снимаю. Готовь людей к эвакуации. За вами борт отправляют. Никуда больше не ходить, никого не искать. Понял?

— Борт? — Я криво усмехнулся и вскинул бровь от удивления — У вас есть свободный борт забрать мою инвалидную команду? А чего же вы его нам с подкреплением и с десятком нурсов вчера или сегодня утром не отправили? Или хотя бы тяжёлых забрать? Опять шмотки и ковры перевозили? Ну да, это же важнее жизни пары десятков пацанов-срочников, не говоря уже про нас…

— Не начинай! — Повысил голос Морозов — Не было погоды, ты сам об этом знаешь, просто не повезло. Сейчас распогодилось и полеты разрешены, поэтому и отправляю за вами вертолёт. И вообще, это не от меня или Гуревича зависит, авиоотряд нам не подчиняется, они работают только по нашим запросам. Что мне они вчера ответили, то я тебе и передаю.

— Ну да, как у нас всё удачно и вовремя. — Я посмотрел из окна на низкие, серые тучи, стоящие над горами, по-моему, они и вчера так же низко висели — Погода сразу после боя наладилась, свободный борт появился…

— Рот закрой, истеричка. — Оборвал меня Морозов. — Выпей там спирта что ли и успокойся. Ты приказ мой об эвакуации понял?

— Всё я понял. — Скрипнул я зубами.

— Рахмонов рядом?

— Рядом.

— Дай ему трубку.

Я протянул трубку Рахмонову. Тот выслушал Морозова, несколько раз ответил «так точно» и вернул её связисту.

— Что он тебе сказал?

— Приказал проследить, чтобы ты снова никуда не влез.

— Круто блядь. — Сплюнул я на грязный пол — У меня теперь надзиратель появился.

Рахмонов посмотрел на меня и промолчал. Спорить у меня всё равно уже не было сил, да и не был он ни в чем виноват. Да и на Морозова я зря сорвался. Что он мог сделать из Чирчика? Наверняка ничего, и я даже уверен, что всё, что было в его силах он предпринял, чтобы вытащить нас или помочь. Просо Олег такой человек, что оправдываться не будет…

До вечера мы готовились к эвакуации. Оружие погибших складывали отдельно, собирали их личные вещи. В разгрузке Левченко нашлась начатая пачка сигарет, зажигалка и маленький складной нож. Я хорошо помнил этот нож: он им и консервы открывал, и хлеб резал, и даже однажды пытался подтянуть винт на пулемёте, и сломал кончик лезвия. У Самохина почти ничего не уцелело. Документы, которые он носил во внутреннем кармане, обгорели по краям. Зато каким-то чудом рабочий блокнот осталась цел. В нем были частоты и какие-то расчёты. У Юлдашева в кармане лежало письмо. Конверт размок, угол прилип к ткани. Я не стал его раскрывать. Положил вместе с часами и документами в вещмешок, завязал горловину и прикрепил записку с фамилией.

Рахмонов сидел напротив и составлял опись. Писал медленно, прижимая лист ладонью к столу.

— Часы наручные, — сказал я.

Он записал.

— Письмо. Нож. Документы.