Право на мир (СИ), стр. 24

— Крепко заколочена?

— Не очень. Но, если начнёте ломать, услышат.

— Всё равно надо попробовать, Левченко я там не оставлю.

Я собрал тех, кто ещё мог идти: Рахмонова, Громова и двух пограничников. У одного кровь пропитала рукав, другой заметно хромал. Громов хотел оставить их в здании, но оба отказались. Спорить было некогда. Чернов устроил раненых в комнате без окон на сторону двора и сам стрелял из пролома в стене. Самохин оставался у рации. Лунёву я велел занять окно лестничной площадки: оттуда просматривались ворота и пространство перед зданием.

— Зайду через гараж, — сказал я ему. — Когда услышь стрельбу с той стороны, не давай им подойти к двери.

Лунёв выслушал, попросил повторить последние слова и кивнул. Мы вышли через кухню. На полу лежали рассыпанные крупа и битая посуда. Один из пограничников наступил на кастрюлю; она звякнула, и все остановились. За стеной кто-то прошёл. Мы переждали и двинулись дальше.

Задняя дверь гаража оказалась не заколочена, а завалена изнутри досками и старой мебелью. Громов осторожно толкнул створку. Та открылась на ширину ладони и упёрлась. Пришлось навалиться вдвоём. Доски посыпались на бетонный пол, но за грохотом очередного взрыва их было почти не слышно.

За передней стеной гаража разговаривали двое. Я не разобрал слов. Рахмонов жестом показал, что слева ещё одна дверь во двор. Громов с пограничниками пошли к ней, я остался у проёма, выходившего в проход Левченко. Пулемёт опять дал очередь. Боевики ответили сразу с двух сторон. Одна пуля пробила деревянную дверь над моей головой. Я отступил на шаг и поднял руку.

Я распахнул свою дверь первым держа ПКИ на весу и стреляя с бедра. Выстрелы в закрытом дворе прозвучали глухо и резко. Громов с пограничниками вышли следом. Я выбежал в проход, увидел двух человек у кладовой и снова выстрелил, не очень точно, потому что ствол пулемёта увело в сторону, но всё же не совсем мимо. Один упал, второй скрылся за углом. Оттуда тут же прилетела граната. Она ударилась о стену гаража, отскочила к пустым бочкам. Мы успели лечь. Взрыв поднял над двором пыль и песок.

— Левченко! — крикнул я.

Он обернулся. Лицо было белым, губы пересохли. Он лежал почти на боку, лента уходила из коробки через его локоть.

— Уходи, — сказал я. — Двор сейчас наш. Давай братка, один рывок.

— Они вернутся.

— Мы прикроем.

Он попытался оттолкнуться здоровой ногой и вскрикнул. Колесников, появившийся с другой стороны двора уже шёл к нему, но из-за топливного склада ударили автоматы. Пришлось снова залечь. Левченко развернул ПКМ и дал длинную очередь поверх низкой стены. Она позволила Колесникову и Рахмонову добраться до угла кладовой. Мне оставалось несколько шагов до пулемётчика, когда по его позиции ударили из окна склада. Я увидел, как Левченко вздрогнул, но он ещё держал оружие. Выстрелил снова, короткая очередь ушла в сторону противника. Потом его голова опустилась на руки.

— Левченко!

Я добежал до него. Пульса не было. Коробка с патронами лежала раскрытой; в ленте оставалось меньше десятка. Колесников оглянулся на мой голос. По моему лицу он всё понял.

Топливный склад стоял за хозяйственным двором. Накануне мины разбили большой склад с вещевым имуществом, а это небольшое строение уцелело. В нём держали канистры для машин и бочки с горючим. Теперь в дверях мелькали люди противника. Кто-то стрелял из окна, кто-то что-то тащил.

— Склад заняли, — сказал Колесников. — Оттуда во двор вернутся.

— Там горючки дохрена…

Колесников мою мысль понял, он посмотрел на дверь, на расстояние до неё и покачал головой.

— Если подойти сзади, могу взорвать всё вместе с ними.

Я хотел спросить, как он собирается оттуда уйти, но Колесников уже снял с плеча сумку и стал проверять, что в ней осталось. Громов поднялся за кладовой, махнул нам: со стороны казармы снова шли боевики. Двор мы надолго не удержим.

— Иди, — сказал я Колесникову. — Рахмонов тебя прикроет. Остальные назад к зданию.

Он кивнул и пропал за гаражом. Мы вынесли Левченко вдвоём с одним из пограничников. Приходилось следить за тем, чтобы его ноги не зацепились за обломки, плечи ныли от тяжести сразу двух пулемётов но я упрямо тащил тело, почти не обращая внимание на тяжесть. Внутри у меня было пусто, ни каких чувств, будто там всё выжгли напалмом, осталась только усталость. У кухонной двери нас встретил Чернов. Он посмотрел на Левченко, потом помог внести его внутрь.

Мы вошли в коридор как раз в тот момент, когда двое боевиков пытались перебежать к крыльцу. Автоматная очередь перечеркнула обоих, и они безжизненными куклами рухнули на грязную от дождя землю. Я повернул голову в сторону стрелка и увидел Лунёв который стоял на лестнице. Повязка на голове сползла, и он сердито отталкивал её с глаз.

— Они у здания, — сказал я.

— Вижу.

В канцелярии послышался звон стекла, а потом там взорвалась граната. Облако дыма и пыли вырвалось из распахнувшейся двери и Громов тут же открыл огонь по окну, в которое уже лез бородатый мужик. Я сдернул с разгрузки гранату и швырнул её в след за убитым Громовым боевиком. Со двора донеслись крики, которые тут же потонули в грохоте взрыва.

— Они нас гранатами сейчас закидают. Уводи своих наверх! — Крикнул я Луневу. — Чего встали мать вашу⁈ Бегом!

Пограничники посмотрели на Лунева. Он кивнул, и люди побежали за ним по лестнице. Лунёв шёл последним, держась за перила. Наверху он остановился, дождался отставшего раненого бойца и подтолкнул его перед собой. С верхнего этажа сразу открыли огонь. Боевики у крыльца залегли. Один попятился к казарме, второй бросился за колодец.

У стены радиорубки Самохин продолжал работать на своей переносной станции, время от времени высовываясь из-за угла и стреляя в темноту. Само помещение было разбито прямым попаданием; от него остались только этот самый угол, часть крыши и заваленный кирпичом вход. Радист сидел снаружи за остатком стены. Я махнул ему, чтобы шёл к нам. Он показал на наушники, что мол вышел на связь с отрядом.

— Резерв уже на дороге! — крикнул он. — Говорят, до заставы…

Договорить он не успел. Из-за радиорубки появились боевики. Самохин повернул голову на шаги и схватился за автомат, лежавший рядом со станцией. Я выстрелил из окна. Один из нападавших упал, остальные скрылись за обломками. Их было несколько; по голосам я понял, что они уже окружили Самохина. Я побежал к выходу, но Рахмонов схватил меня за ремень.

— Не успеешь.

— Отпусти.

У радиорубки вспыхнули выстрелы. Потом на миг всё стихло. Я увидел Самохина между обломками: он поднялся с земли, прижимая что-то к груди. Боевики бросились к нему. Раздался взрыв. Ударная волна дошла до открытого окна. Я прикрыл лицо локтем. Когда дым разошёлся, возле стены уже никто не двигался. Рация Самохина лежала на земле с оборванным проводом, а наушники висели на торчащей из кладки арматуре.

Я вернулся в коридор. Рахмонов что-то сказал, но слов я не расслышал. На верхнем этаже Лунёв звал людей к окнам, обращённым к реке. Боевики не отступали: они перегруппировывались за казармой, куда мы пока не могли достать. Потом взорвался топливный склад.

Сначала над хозяйственным двором поднялось пламя, за ним пришёл тяжёлый толчок. В коридоре посыпалась штукатурка. Горящая дверь склада упала наружу, несколько канистр вылетели во двор. Люди, державшиеся за его стенами, побежали в разные стороны. С верхних окон по ним открыли огонь.

— Колесников, ответь, — вызвал я по рации.

Молчание. Я повторил. Станция зашипела, потом в ней раздался его голос:

— Иду. Пальцы обжёг.

Он показался у кухонной двери через минуту. Брови у него опалило, левая рука была замотана куском ткани. Рахмонов помог ему переступить через обломки шкафа. Колесников сердито отмахнулся, но за стену всё же сел. Со второго этажа донёсся крик пограничника. Я поднялся по лестнице. Лунёв стоял у окна, приложив автомат к плечу. Он показал на ворота.

— Уходят к реке.