Право на мир (СИ), стр. 22

— Приказ об отходе слышал, — ответил он. — Выполнить его всем составом сейчас невозможно. Пост у брода отрезан, переправа под огнём, заставу атакуют из поселка. Я своих людей не брошу.

Он слушал ещё несколько секунд, потом просто отключил рацию.

— Доклад закончил, — сказал Лунёв уже в мертвый микрофон и отдал гарнитуру Самохину.

Я не спросил, что ответил отряд. И так было ясно, что Лунев сознательно нарушил приказ.

Раненые ушли и во дворе как будто стало тише. Нет, стрельба не ослабла: за рекой всё так же работали миномёты, а у посёлка били автоматы. Просто больше не было криков раненых и суеты необстрелянных бойцов. На заставе остались в основном только те, для кого война была работой, а не временной службой по призыву.

— Соколов вышел из сада, — сообщил вскоре Самохин, слушая рацию. — Идут.

Я вернулся к окопу у главного здания. Громов, который вскоре вернулся вместе с Колесниковым и Черновым занял проход за казармой, Колесников вместе с раненым Левченко занимал позицию с севера. Лунёв лежал в окопе рядом с Самохиным и снова держал рацию в руках. Мы держали заставу. Сколько ещё удастся — никто не знал.

Четвёртую атаку отбили у задней стены казармы. До этого боевики трижды пытались пройти со стороны посёлка, и каждый раз подходили ближе. Теперь они добрались до сада, через который Соколов вывел раненых. Громов встретил их у калитки, а Колесников и Левченко ударили сбоку, от хозяйственных построек. Минуты через две стрельба откатилась к крайним домам.

Я добежал до казармы, когда Громов проверял магазин. Возле его ноги лежала срезанная пулей ветка, на ней ещё держались два зелёных яблока.

— Сколько их было? — спросил я.

— Видел восьмерых. Остальные за забором остались. Патронов мало осталось командир.

— Как думаешь, Соколов успел пройти? — Спросил я, проигнорировав вопрос про патроны. То что БК заканчивается я и так знал.

— Самохин говорил, что они уже за садом.

— Это я и без тебя знаю… Ладно, будем надеяться, что они успели. Стрельбы оттуда вроде не слышно.

Со стороны дороги снова донёсся звук работающего двигателя. После того как КПВТ подбил первую машину, люди Рушана перестали лезть по улице, но никуда не ушли. За домами кто-то перегонял транспорт, подвозил людей и боеприпасы. Они могли позволить себе менять направление атаки. Мы только перебегали между позициями. Самохин вызвал меня по рации.

— Брод молчит.

— Давно?

— Уже третий вызов. На прошлом сеансе слышал стрельбу, потом связь оборвалась.

— Может, рацию разбило?

— Может.

Он не добавил, что ещё могло случиться, но все и так понимали, что ничего хорошего. У брода оставались Юлдашев и четверо пограничников, один раненый. Противник находился между ними и заставой, а тяжёлый пулемёт простреливал тропу. С самого начала они держались отдельно от остальных. Теперь мы даже не знали, живы ли они.

Я попробовал вызвать Юлдашева со своей станции. В ответ шипело. На миг сквозь помехи прорвались несколько резких звуков, похожих на выстрелы, и снова стало тихо.

— Брод, ответь. Юлдашев, ответь.

Никто не ответил. От переправы пришёл вызов Рахмонова. Он говорил быстро, то и дело замолкая, чтобы послушать, что творится рядом.

— По нам работают из безоткатных. Два орудия на дальнем берегу, возможно, третье ниже. Укрытие разбили, дальше здесь держаться не сможем.

На фоне его слов грохнул выстрел. Связь захрипела, потом Рахмонов появился снова:

— Будем прорываться к заставе. У меня один ранен. Пойдём вдоль берега и выйдем к северной ограде. Не принимайте нас за противника.

— Когда?

— Как только у них снова начнётся перезарядка. Они бьют сериями, потом делают паузу.

— Дай сигнал перед выходом. Колесников вас встретит.

— Понял. Брод отвечает?

Я помолчал.

— Нет.

— Мы по пути посмотрим, если сможем.

— К броду не сворачивай. Доведи своих.

Рахмонов не стал спорить. Рация щёлкнула и замолчала. Я передал Колесникову, откуда ждать своих. Он ответил, что северную ограду видит, но подход к ней простреливается из-за русла. Пришлось снять двух человек с позиции у склада и отправить к нему. Склада уже почти не было: крыша прогорела и провалилась внутрь, над двором тянулся чёрный дым. Зато за его стеной ещё можно было укрыться.

Возле радиорубки Самохин что-то говорил Луневу, наклонившись к здоровому уху. Лунёв кивал, а потом просил повторить. На его лице была злость, но не на Самохина, а на то, что он никак не мог сообразить, что тот ему говорит. Я присел рядом.

— Брод перестал отвечать. Рахмонов уходит от переправы, его накрывают из безоткатных. Встречаем у северной ограды.

— Сколько у него людей?

— Четверо вместе с ним. Один ранен.

Лунёв повторил цифру про себя. Потом посмотрел в сторону сада, куда ушёл Соколов с ранеными.

— Их ещё слышно?

— Последний раз выходили на связь двенадцать минут назад. Уже за посёлком.

— Хорошо. Ты это, Серёга… бери всё командование на себя, я совсем сдулся. Ничего не соображаю. Выведи меня на позицию, я хотябы стрелять ещё могу, всё больше толка будет, чем тут Самохину мешать.

Мина разорвалась у ворот. Нас всех троих обсыпало землёй. Лунёв поморщился, закрыл глаза и некоторое время сидел неподвижно.

— Андрей, — позвал я.

— Слышу.

Он поднялся, придерживаясь за стену.

— Куда мне идти?

Лунёв хотел добавить что-то ещё, но в этот момент со стороны реки ударило так, что дрогнула земля. Это был не миномётный разрыв. Через несколько секунд грохнуло снова. За северной оградой поднялся столб пыли. Звук был до боли знакомый ещё по Асадобаду.

— Реактивные установки. С того берега херачат. Пристреливаются по выходу от переправы, — сказал Самохин.

Я оставил Лунева на радиста и побежал к Колесникову. По дороге едва не столкнулся с Черновым: он нёс ведро воды в санчасть. После ухода тяжёлых раненых у него появились новые пациенты: двое легкораненых пограничников и парень с контузией, который не мог твёрдо стоять на ногах.

— Стой. Левченко надо тоже отсюда убирать. Он много крови потерял. Зря мы его сразу с ранеными не отправили.

— И куда я его уберу? — Скрипнул зубами я — Нас со всех сторон обложили. Уже все или ранены или как минимум с контузией. Только я, ты и Самохин целы. Юлдашев на связь не выходит, Рахмонова зажали, под огнём сейчас выходить будет. Нету у меня людей.

— Да знаю я… — Чернов вздохнул — Что с Лунёвым? Как он?

— Плохо слышит. Голова кружится. Хреново ему.

— Ясно… полежать бы ему хоть немного.

— Скоро, если резервы не подойдут, мы тут все ляжем. Иди в санчасть капитан, хоть ты под осколки не суйся.

У северной ограды Колесников лежал за обвалившейся стеной. Рядом устроились двое пограничников. Через дыру в кладке был виден берег и узкая полоса между ним и заставой. Там Рахмонову предстояло пройти с раненым.

Реактивная установка ударила в третий раз. Снаряд попал в землю возле переправы; вверх взлетели камни и мокрая глина. Из-за дыма я не видел поста.

— Они там ещё? — спросил я.

— Пока никто не выходил, — ответил Колесников.

На противоположном берегу засветилась осветительная ракета. Она медленно спускалась, качаясь на ветру. Под этим светом река выглядела шире, чем днём. У воды двигались люди. Несколько человек тащили ящики от лодок в камыши; другие шли к броду. От нашего поста там не было ни выстрела. Колесников тоже смотрел в ту сторону.

— Может, отошли без связи, — сказал он.

— Может.

Я достал рацию и ещё раз вызвал Юлдашева. Тишина. Потом у переправы прозвучала длинная автоматная очередь. Из-за берегового уступа выбежал человек и сразу упал за камень. Следом показались ещё двое; один поддерживал другого под руку.

— Наши, — сказал Колесников.

Рахмонов вышел последним. Он остановился, выстрелил в сторону переправы и побежал следом за остальными.

Противник заметил их почти сразу. Пули прошли по воде и по камням перед бегущими. Колесников и пограничники открыли огонь, заставляя стрелков на дальнем берегу прятаться. Я присоединились к ним. Мой ПКМ высаживал остатки ленты в сторону афганского берега. Мы не видели, в кого стреляем, но огонь на несколько секунд ослаб.