Право на мир (СИ), стр. 10

— Противник времени во время боя обычно не дает, — сообщил ему Громов.

— Тогда заведу заранее.

— И будешь до утра стоять, реветь на всю долину?

Сержант задумался.

— Тогда аккумуляторы сниму, подзаряжу.

— Вот это уже дело.

Колесников вместе с двумя сапёрами заставы занялся подходами. Мин было мало. Несколько противопехотных осколочных, десяток сигнальных и ящик гранат. Мины поставили в ущелье, но не на самой узкой полке. Там взрыв мог обрушить камни и перекрыть проход после первых двух человек, оставив остальных на той стороне. Нам требовалось пропустить передовую группу в седловину и ударить по ней целиком. Колесников установил две привезенные с собой направленные мины у выхода, растянул сигнальные ракеты ниже по склону и сделал несколько ловушек из гранат. Проволоку прокладывал по камням, присыпал пылью и закреплял так, чтобы её не выдал блеск.

— Если пойдут внимательно, могут заметить, — предупредил он.

— Ночью?

— Хороший сапёр заметит и ночью.

— Тогда поставь так, чтобы плохой не заметил, а хороший решил, что всё уже нашёл.

Колесников посмотрел на меня, затем на узкую тропу.

— Одну растяжку оставлю почти открытой. За ней поставлю вторую.

— Именно.

Ниже седловины оборудовали позиции. Первая контролировала выход с полки, вторая — тропу к пастушьему дому. Беляев выбрал место выше, между двумя валунами. Левченко устроился на противоположном склоне, откуда мог вести огонь вдоль седловины. Пулемёт он укрыл настолько тщательно, что, отойдя на двадцать метров, я сам не сразу его нашёл.

— Хорошо, — сказал я.

— Плохо, — ответил он. — Камни мешают. Сектор узкий.

— Нам широкий не нужен. Бить будешь вдоль тропы.

— Тогда хорошо.

После обеда прибыла обещанная помощь. Старый ГАЗ-66 привёз одиннадцать пограничников, прапорщика Соколова, АГС без станка, четыре ящика патронов и две тысячи сухих армейских галет. Двенадцатого бойца оставили в комендатуре с воспалением лёгких. Станок от гранатомёта, по словам водителя, собирались найти и привезти позже.

— Когда позже? — спросил Лунёв.

— Как найдут.

— А без станка он нам зачем?

Водитель пожал плечами.

— Мне сказали привезти — я привёз.

Гранатомёт приспособили на крыше гаража, уложив на мешки с песком. Наводчик долго ругался, потом сообщил, что стрелять сможет, но за точность не отвечает. Людей Соколова распределили между заставой и постами. Четверых отправили на старую переправу, троих — к мелководью. Остальные остались в резерве у Лунёва.

Под вечер мы наконец поели. Повар заставы приготовил густую кашу с тушёнкой и ведро чая. Ели по очереди, прямо во дворе. Солнце опускалось за холмы, жара спадала. С другой стороны реки не доносилось ничего подозрительного. Ни машин, ни голосов, ни движения у воды. Только один раз над дальним берегом поднялась стая птиц, но Беляев, наблюдавший через оптику, никого не увидел.

В шесть я отправил свою группу спать. Срочники уступили нам койки, сами разместились на полу в соседнем помещении. Никто не спорил. После того как с берега привезли тела погибших из патруля, отношение к происходящему изменилось. Обычная служба закончилась.

Я лёг не раздеваясь, положил автомат рядом и закрыл глаза. В голове ещё некоторое время продолжали двигаться люди, посты, тропы и сектора обстрела. Потом всё исчезло.

Разбудил меня Нурматов.

— Сергей. Девятый час.

Казалось, я только моргнул. В комнате стемнело. Сквозь открытое окно тянуло прохладой и запахом пыли.

— Сколько я спал?

— Часа два.

— Остальные?

— Поднимаются.

Я сел. Голова была тяжёлой, во рту пересохло. На тумбочке стояла кружка чая. Он давно остыл, но я выпил всё сразу. Во дворе уже не разговаривали в полный голос. Бойцы расходились по позициям небольшими группами, прячась за строениями. На вышке темнело чучело. Издалека оно действительно походило на человека.

Когда я подошел к штабу заставы, Лунев с кем-то общался по рации.

— На дальнем берегу движение. Мелководье пока чисто. У переправы слышали двигатель, потом заглох.

— Значит, собираются.

— Или уехали.

— Было бы хорошо.

К ущелью вышли до полной темноты. Последние двести метров шли по одному, стараясь не задевать кусты и не выдать себя движением. Колесников проверил свои мины, затем обозначил нам безопасные проходы. Пограничников посадили ниже, у тропы к посёлку. Их командиром назначили сержанта Ерохина — спокойного, немногословного парня, служившего второй год.

— Вступите в бой только если кто-то пройдёт мимо нас. Только запроси вначале меня, перед тем как огонь откроешь. Не дай бог нас в темноте постреляете. Короче бьёте только после моего сигнала, — сказал я. — Раньше не стрелять. Даже если увидите людей близко.

— А если они нас увидят?

— Тогда вали их сразу.

Ерохин кивнул. Мы заняли позиции. Левченко лёг за пулемётом, его прикрывал Нурматов, Беляев поднялся к своим валунам. Рахмонов и Юлдашев перекрыли тропу справа. Громов с Колесниковым расположились рядом со мной. Провод от электродетонатора протянул в укрытие.

Ночь наступила быстро. Ущелье превратилось в тёмную щель, над которой оставалась узкая полоса неба. Внизу шумел ручей. Этот постоянный звук мешал слышать шаги и шорох камней. Приборов ночного видения на всех не хватало. Один был у Беляева, второй я отдал Громову. Остальным оставалось смотреть в темноту и ждать.

Связь проверяли раз в полчаса. На переправе ничего. На мелководье ничего. В посёлке тихо. Несколько раз лаяли собаки, потом замолчали. В половине одиннадцатого Самохин сообщил:

— На том берегу два автомобиля. Идут без света вдоль реки. Направление к старой переправе.

— Пост видит?

— Слышит. Наблюдения нет.

— Всем оставаться на местах.

Прошло ещё двадцать минут. Я лежал между камнями, чувствуя, как холод подбирается сквозь одежду. Рядом Громов медленно разминал пальцы. Колесников время от времени смотрел на часы. В одиннадцать сорок в рации раздался голос с переправы:

— Вижу лодки. Две… нет, три. Идут к нашему берегу.

— Огонь не открывать, — приказал Лунёв. — Ждать.

Почти сразу доложили с мелководья:

— Есть движение. Люди входят в воду. Много. Не меньше десятка.

Слишком правильно. Лодки у очевидной переправы, люди у известного брода, двигатели на дальнем берегу. Противник старательно показывал нам всё, что мы ожидали увидеть.

— Андрей, не перебрасывай резерв, — сказал я.

— Там уже человек тридцать.

— Не перебрасывай.

— Если они выйдут на берег…

— Для этого посты усилены. Ущелье пока молчит, потому что их передовая группа ещё не вышла. Жди.

Первые выстрелы прозвучали у старой переправы. Сначала одиночные, затем заработал автомат. Над рекой поднялась осветительная ракета. Даже отсюда стало видно бледное зарево над холмами. Пулемёт ударил длинной очередью. Ему ответили с дальнего берега. Заговорило сразу несколько стволов, по воде и камням застучали пули. Почти одновременно началась стрельба на мелководье.

— Лодки разворачиваются! — кричал кто-то в рации. — Одна подбита! В воде люди!

— Брод, вижу человек пятнадцать! Открыли огонь!

Лунёв запросил нас:

— Сергей, у вас?

— Тихо.

— Может, ты ошибся?

Внизу, под скалой, едва слышно скрипнул камень.

— Нет, — ответил я. — Не ошибся.

Я поднял кулак, хотя в темноте этот жест видели только Громов и Колесников. Оба замерли. Через несколько секунд показалась первая тень. Человек двигался медленно, почти прижимаясь к скале. Остановился перед оставленной Колесниковым растяжкой, присел. Фонаря не зажигал. Пальцы осторожно прошли над камнями, нашли проволоку. Он действительно был хорош.

Боевик перерезал растяжку и подал знак назад. Следующий прошёл мимо него. Потом третий. Все были в тёмной одежде, с автоматами и небольшими рюкзаками. Один нёс радиостанцию. Другой держал оружие с длинным цилиндром на стволе. Передовая группа не спешила. Первый ещё раз осмотрел тропу и шагнул туда, где Колесников проложил вторую проволоку.