Гимн шута XXV (СИ), стр. 39

— Многовато народу, — констатировала негромко Светлана.

— Всем интересно, как меня мокнут в грязь лицом, — едва слышно хмыкнул Павел, поправляя воротник сорочки.

На лице его эмоции не отразились. Сегодня Шуту предстояло побыть «правильным клановцем». Ну… почти. Однако впечатление — важно. Особенно первое. Слушание же открытое.

— Пока не спешим, — продолжил Павел, бросив взгляд на покинувшего одну из комнат отдыха оппонента.

Ему Шут отправил едва заметную ухмылку, благо большая часть родичей уже прошли в зал. Кардинал нахмурился. Но ничего не сказал. Уставился перед собой, натянув на лицо «масочку».

«А где будущее боевое ядро?» — заинтересовался Волконский. Он не заметил, чтобы бойцы просочились в зал вместе с родичами. Хотя, казалось бы, смешаться с толпой профессионалу будет проще.

Однако Кардинал, похоже, придумал что-то другое. Во всяком случае, клановец краем глаза наблюдал, как Кондрат Риммович о чём-то договаривается с гвардейцами. Судя по мимике, те сначала отказывали. Но затем, когда подошёл старший караула, дело пошло не то чтобы бодрее, но во всяком случае, продуктивнее.

— Договорились, — шепнула на ухо брату Светлана.

Павел кивнул. Отвечать не стал.

— Пошли, что ли, — предложил он.

Обычно фигурам уровня сестрёнки не составляет труда найти свободное место во время подобных сборищ. Но сегодня собралось очень много людей.

— Подождём, — отмахнулась сестра.

Павел лишь плечами пожал. Ему-то в любом случае место гарантировано. В первом, чтоб его, ряду!

— … Тридцать пять пунктов обвинения… — продолжил зачитывать речь Анатолий Георгиевич, взявший на себя роль спикера на этом совещании.

Решение спорное. С одной стороны, минус один гарантированный голос «за» в пользу Павла. С другой же, заместитель Главы мог модерировать «толковище» в выгодном ключе без нарушения правил. Вернее, отец Павла как раз таки и следил за тем, чтобы никто не отступал от регламента. Этого, по всем расчётам, должно было быть достаточно, чтобы «сковырнуть» Дмитрия Яковлевича.

— … Организацию убийства члена клана и гвардейцев силового обеспечения, покушения на членов Первой Фамилии, сотрудников службы безопасности здания, подкуп, шантаж, попытки похищения, создание параллельной силовой структуры в стенах Дома, подрыв обороноспособности клана…

Анатолий Георгиевич перечислял лишь основные обвинения, которые касались судьбы всего клана. На самом деле их было куда больше. В массиве доказательств Павлу пришлось разделить тридцать пять пунктов на несколько глав:

— преступления против клана Волконских;

— преступления против империи;

— преступления против личности;

— преступления против родичей;

— должностные преступления;

— косвенные обвинения (по совокупности).

— … С полным списком можно ознакомиться в розданных вам материалах.

По залу Совета пронёсся лёгкий шорох. Многие с интересом вчитывались в подробности прегрешений Дмитрия Яковлевича… Большая часть которых вообще никого из собравшихся не интересовала. Трибунал не суд. Какое дело родичам до пунктов «терроризм» или «сношения с запрещённой на территории империи организации 'Свобода воли». А вот убийство родичей и подрыв обороноспособности клана — очень серьёзные обвинения.

Восемь старейшин, среди которых были Глава с тремя голосами против одного у каждого члена Совета, казначей и другие уважаемые люди из Правления.

— Каждый из вас имел возможность самостоятельно ознакомиться с предоставленными материалами до начала слушания, — подвёл итог Анатолий Георгиевич. — Потому прошу Дмитрия Яковлевича Волконского подняться на трибуну и ответить перед кланом по существу обвинений.

Конечно, это ещё не заключительное слово. Впереди предстоял опрос свидетелей. Исключительно защиты. Все показания обвинения уже были запротоколированы должным образом. Лишь если у старейшин будут дополнительные вопросы, волею своей они могли пригласить любого из списка. Но это бывало крайне редко.

Кардинал поднялся с места подчёркнуто вальяжно.

Осанка прямая, взгляд спокойный. Мужчина неторопливо подошёл к трибуне и обвёл взглядом собравшихся. На лице его не было и тени смущения или страха. Только усталая, почти отеческая укоризна во взоре. Когда он заговорил, в воцарившейся полной тишине голос его звучал ровно и веско — так держатся не обвиняемые, а судьи.

— Родичи мои!

После первых слов тишина в зале стала абсолютной.

Дмитрий Яковлевич позволил себе тщательно выверенную паузу.

— Я выслушал всё сказанное сегодня с этой трибуны. И нет во мне ни гнева, ни обиды. Лишь глубокая печаль легла на моё сердце.

И вновь тишина, позволяющая слушателям проникнуться сказанным.

— Во даёт, — шепнула в затылок брата, усевшаяся на втором ряду прямо за спиной Павла Светлана.

— Тебе неинтересно — не мешай, — попросил тот, практически не шевеля губами и не оборачиваясь.

Ему и впрямь было интересно. Павел окинул взглядом зал. Аверьянов стоял у восточной стены зала. На лице его не было никаких эмоций. «Правильно ли мы сделали, что сегодня вывели его из игры?» — мелькнула в голове мысль. Но клановец тут же отбросил её. Сделанного не воротишь. Осталось только наблюдать, как развиваются события.

— Меня обвиняют в тяжелейших грехах! В убийстве родича. В покушениях на членов Первой Семьи. В связях с врагами империи. В подкупе, в измене, в умысле на разрушение единства нашего клана. В создании собственной армии!

Настроения в зале явно склонялись в сторону Кардинала. Кое-кто едва заметно кивал. Кто-то безмолвно сочувствовал. Хотя бы потому что всяк, добившийся высокого положения, не без греха.

— Что ж… — позволил себе тяжело вздохнуть Кардинал. — Страшные обвинения выдвинул против меня младший наш родич.

В этот момент многие сместили фокус внимания на Павла. Тот буквально почувствовал тяжесть чужих взглядов на плечах и затылке. Однако дрогнуть себе он не позволил.

— Так вот, — перешёл к сути Кардинал. — Слушайте же меня, братья и сёстры. Я, Дмитрий Волконский, сын Якова Волконского, не виновен ни в одном из предъявленных обвинений. Ни в одном.

Казалось, что тишина в зале стала ещё тяжелее.

— Навет! — провозгласил мужчина, ударив кулаком по трибуне. — Красиво сотканный, да искусно поданный. Всё истолковано превратно!

Он поднял над головой руку с солидной стопкой листов. Такой же, как у каждого родича в этом зале.

— Свидетели, выкладки аналитиков, красиво прикрытые лоскутами правды домыслы. Всё как полагается. Вот только истины здесь нет ни единого слова.

Тяжесть внимания рухнула на плечи Павла с кратным усилием.

— И кто же обвиняет меня? — риторически спросил у зала Дмитрий Яковлевич. — Человек, чьи руки по локоть в крови. Человек, который действует не по закону, не по обычаю, не по совести, а по праву силы. По праву того, кому позволили слишком многое.

В этот раз по залу пронёсся ропот. Очень уж эти слова попали в тех, кто лишь сегодня утром впервые задался вопросом: а за какие заслуги Павлу Анатольевичу выделили отдельную Ветвь, подарили «РитРос», простили множество других прегрешений… Агенты Кардинала отлично поработали с лидерами мнений, «рисуя» удобную для него картину из общественных настроений.

— Я требую полного и беспристрастного разбирательства, — веско уронил Дмитрий Яковлевич. — С участием всех сторон. С проверкой каждого обвинения. С проверкой каждого, кто выдвигает обвинения.

С этими словами он бросил взгляд на Главу Правления.

Игорь Георгиевич согласно кивнул:

— Мы выслушаем тебя, родич. Ты волен предоставить любые доказательства, какие только сможешь.

Кардинал тут же учтиво поклонился, демонстрируя уважение к мудрому решению Главы клана, и вновь заговорил:

— Начнём с того, кто сегодня выступает моим обвинителем! И посмотрим, кто из нас двоих должен стоять здесь, а кто — сидеть в зале!