Воин Разлома (СИ), стр. 33

Барон это видел не хуже меня. Может, и лучше — ему для этого никакое Чутье не требовалось, у него был опыт.

— Ну, — сказал Гервин. Голос у него был все тот же, командирский, никак не вяжущийся со внешностью. — Поговорим, ваша милость?

— Говори.

— Треть добычи, — сказал плешивый. — Мы договаривались на треть. Но тогда речь шла о том, чтоб мои люди тебе спину прикрыли, если легат заартачится. Так?

— Так.

— А вышло не так, вот совсем не так. — Гервин повел подбородком вокруг — на пожары, на пленных, на то, что валялось в грязи. — Вышло, что мои люди тебе бой вытащили. Ты, ваша милость, не в обиду — стоял вот тут, и графские тебя дожимали. И дожали бы, Заступники свидетели. Так что треть — это было за прикрытие. А раз был бой — то две трети. По совести.

— По совести, — повторил барон.

Голос у него не изменился. Вообще. И вот от этого стало откровенно стремно.

— Ты, Гервин, забываешься. Думаешь, я с тобой не справлюсь? Что сил нет у меня? Так ты подойди. Проверь.

Гервин не отступил, Ржава за его плечом переступила с ноги на ногу, метки у складов, все пятнадцать, разом качнулись вперед. На полшага. На самый чуток.

Хродд положил руку на рукоять. Арбалетчики лысого потянули вороты.

— Не хочу я тебя проверять, ваша милость, — сказал наконец Гервин. — Мне это без надобности. Я хочу, чтобы мои люди не разбежались к утру, потому что они кровь лили, а получили гроши. Уговор был про одно. А ты меня в бой втянул. Мне теперь в графстве не жить, Осмер ушел, и не дурак он, он все запомнил. И всех.

— Половина, — сказал барон. Так же ровно.

— Две трети.

— Половина. И лагерь.

Гервин замолчал.

— Какой лагерь?

— Этот, — барон качнул подбородком на пожар. — Все, что есть. Возы, что не сгорели. Шатры, если чего осталось. Что на мертвых, что в кошелях, что в обозе — все твое. Бери. Только успей до полудня, потому что в полдень я ухожу и жгу оставшееся

Главный авантюрист посмотрел на Лагерь. Я почти слышал, как он считает в уме.

Гервин молчал долго. Секунд десять, наверное, и за эти десять секунд я успел передумать много всякого, и ни одна мысль не была приятной.

— Половина, — сказал он. — И лагерь. По обычаю.

— По обычаю, — согласился барон.

И протянул руку. Гервин руку пожал. Метки у складов отступили на те же полшага и как бы растворились в дымке. Хродд убрал ладонь с рукояти.

И все. Никакой драки. В целом, такой обычай мне нравится.

Глава 17

Народная мудрость, проверенная поколениями, гласит что один переезд равен двум пожарам. Ну там, коробки, скотч, диван, который не влазит в лифт, и обязательно пролюбленное что-нибудь ценное. Оно потом еще всплывет через год у бывшего соседа. Я переезжал четыре раза и с мудростью этой полностью согласен. В Вардане, как выяснилось, ее тоже знали. Только тут порядок был обратный: сначала два пожара, а потом уже переезд. Так, видимо, экономичнее получается…ну, или веселее, тоже вариант.

Из лагеря мы вышли, как барон и обещал, в полдень. За спиной догорало все, что не смогли увезти, — Хродд лично прошелся с факелом вдоль вала, поджигая то, что еще каким-то чудом не занялось. Делал он это с той же аккуратностью, с какой рубил головы, на опыте дядька. Гильдия ауешников свалила раньше, ещё утром, куда-то на запад, увозя на трофейных возах все, что успели на оные возы погрузить. Колонна получилась… ну, колонна. Впереди — полдюжины всадников, все, что осталось у барона в строю, плюс трое из людей мертвого барона, которым каким-то чудом сохранили лошадей. За ними тянулись новобранцы. Два десятка бывших графских, вчера еще бившихся с нами насмерть, а сегодня уже шагавших в составе колонны, с оружием — своим же, отобранным и возвращенным, — и с Лысым за спиной. Лысый, как я понял, получил их в качестве утешительного приза. Ожидаемо, ему понравилось — где еще перепадет возможность реализовать свои садисткие наклонности не на крестьянах и бродягах, а на почти приличных людях. Дальше сотня, если это можно было так назвать, дальше обоз — с десяток телег, мастеровые, раненые, ядра в ларях- холодильниках. И в самом хвосте бывшие пленные из лагеря тварей, полсотни с лишним оборванных человек, которых никто не охранял, потому что бежать им было некуда. Ну, и барон, куда ж без него. В основном он тусил в голове, но иногда его зверюга внезапно разворачивалась и шла вдоль колонны назад, наводя шороху среди непривычных к такому зрелищу.

Меня определили к обозу. Не как пленного, а как… ну, не знаю. Как ценный груз, наверное. Так что я шел рядом с телегой, на которой под парусиной лежала баронская доля, и с каждым шагом отчетливее понимал, что барон, зараза, шарит. Здесь, у ядер, было хорошо. Шаг в сторону — уже похуже. Два — совсем так себе. Потому что Разлом оставался за спиной. С каждой лигой — дальше. Я это чуял так, как видят, что кончается заряд в телефоне — не сразу, но неотвратимо. Утром, в лагере, Чутье уверенно доставало на три-четыре сотни шагов. К обеду — на пару сотен. К тому моменту, когда дорога оторвалась от кромки болот и пошла вверх, на сухие холмы, — шагов на сто семьдесят, и то если напрячься. Я поймал себя на том, что берегу каждую каплю. Как алкаш последнюю заначку, я это уже говорил и повторю, потому что ощущение то же самое. Ну да, было всякое в жизни, чо теперь.

— Хреново? — Гесс шел с другой стороны телеги.

— Терпимо.

— Врешь.

— Ну вру.

Он кивнул, как будто получил ровно тот ответ, которого ждал, и больше не спрашивал.

Собеседник у меня нашелся ближе к вечеру. Звали его Рябой, во всяком случае, все его так звали, и оснований для этого на его физиономии было в избытке. В родном средневековье можно было бы подумать, что чувак переболел оспой, но здесь, с чудесами медицины и явно не последний человек в этом дурдоме… Скорее всего, какая-то особо забористая магическая дрянь его так покоцала. Был он из баронских гвардейцев, из тех пятерых, что дожили до конца этого маленького приключения. Лет сорока, с проседью в бороде, с латами, на которых заплат было больше, чем целого металла, и с лошадью, которую он берег больше, чем себя. Он спешился, пошел рядом с телегой, ведя коня в поводу, и минут пять просто молчал.

— Ты, значит, сенсор.

— Значит, сенсор.

— Ну и дурак.

Я подождал уточнения — кто именно дурак. Уточнения не последовало, Рябой посчитал, что и так понятно. Потом, впрочем, смягчился.

— Ты не подумай, я не со зла. Просто у нас сенсоры… — он поискал слово, — не задерживаются. Барон их любит, а Старый — нет.

— Кто?

— Старый. — Он посмотрел на меня как на убогого. — Ты про Веттин что знаешь вообще?

— Ну, есть такое, — честно сказал я. — Барон ваш…наш оттуда.

Рябой заржал. Негромко, но от души, лошадь даже дернула ухом.

— Ну, в целом верно. Значит, слушай. Веттин — это замок. На горе, над рекой, четыре башни, если что, не хуже чам в Антрее. Под замком город, тысячи две, если с посадом. Дальше деревни, дюжина, теперь вот еще три за бродом. Это — баронство. А Старый — это то, с чего баронство живет.

— Разлом, — сказал я.

— Разлом. Только не такой, как грайнорский. Тот — молодой и злой, активность где-то на алый круг…а то и гранат. А Старый — ему лет двести, двойка-малахит, и он… — Рябой поискал слово, — тихий. Не спит, нет, тварей выдает, но медленно. Раз в год, может, что-нибудь серьезное вылезет. Стоит он в Щели, это ущелье такое к югу от замка, каменное, узкое, похожее на…ну, да, именно на нее. Вокруг пятно, лиги на две. Вот в этом пятне у нас выросты и растут…не только, там и травы, и камни всякие, и вообще.

— И Разлом этот, значит, сенсоров не любит, — сказал я, потому что это было единственное, за что зацепился мой инстинкт самосохранения.

— Не любит, — согласился Рябой. — Только за прошлый год двоих я помню, что пытались с ним работать. Один даже живой остался…а мозгов у него изначально немного было. Второй поосновательнее был, вот и докопался до чего то. Хотя, — он глянул на меня, на телегу, на небо, — те были нормальные.