Воин Разлома (СИ), стр. 34

И ушел вперед, к своим, уводя коня, и больше в тот день ко мне не подходил. Ну да. Кто-то видел, значит, вчера. Половина лагеря видела, херли уж там. Я это понимал и раньше, но одно дело понимать, другое — услышать от человека, с которым ты, по идее, теперь в одной дружине. Ладно. Переживу…наверное.

Твари пришли перед закатом, с той стороны, откуда я их не ждал. От болот мы уже ушли, дорога шла холмами, сухими, густо поросшими какой-то жесткой серо-зеленой травой. Напали с юга. Из-за гребня, наперерез хвосту колонны, туда, где шли бывшие пленные. И не те, кого я — да и остальные ждали, вместо бесов внезапно объявились старые знакомые. Не всех выходит, перебили, часть затаилась — например, эти. Стая голов в пятнадцать, первые встреченые в этом мире твари, очень хреновая пародия на собак. Я почуял их за сотню с мелочью шагов. Сто двадцать, сука, шагов, там, где еще позавчера засек бы за полтысячи.

— Хвост! — заорал я. — Твари с юга, гончие, дюжина с лишним!

Они развернулись быстрее, чем я думал. Гвардия у Веттского была тертая, опытная. Но собаки все равно были быстрее. Стая ударила в толпу бывших пленных. Люди — безоружные, голодные, еле шедшие, — разлетелись, заорали, и первый же, кто упал, уже не встал. Я видел, как тварь с разбегу бросилась на спину бабе, шедшей с краю, и они покатились вместе. И как второй пес, не отвлекаясь на упавшую, прыгнул через нее на следующего. Они не жрали. Некогда было. Они валили, рвали и шли дальше убивать, ведомые неведомым инстинктом. Хоть и некогда было сравнивать — но разница с бесами чувствовалась, ну как между злобным гопником и…ну да, злой собакой. Я добежал, время на рефлексии закончилось. Копье — чужое, непривычно тяжелое в наконечнике — само пошло вперед, и ближняя тварь, повернувшая на меня морду, получила его в раскрытую пасть. По самое древко. Пассивка от «Удара» отработала, хоть и слабее, чем хотелось бы, — наконечник вышел через затылок, и я чуть не вывихнул плечо, выдирая его обратно. Вторая зашла слева, стелясь у самой земли, — я ушел 'Рывком’в четыре шага. Желудок даже не дернулся, а вот паутина — еще как, потому что в ней после этого рывка осталось… ну, на еще один. Максимум. Барон стоял в стороне на своей зверюге и смотрел. Свои силы на такую мелочь он тратить не стал. Экономный…интересно, что у него с предками по женской линии.

Через две минуты все закончилось. Одиннадцать дохлых собак. Семь погрызенных людей. Вот с ними и вышло… то самое.

— Порченые, — сказал Хродд, пройдя вдоль лежащих. Он даже не наклонялся, ему хватало взгляда. — Все семеро.

Я знал, что это значит. Мне это объяснил еще в мой первый день, у Бочарного, Кривой. Опять же, к вопросу о разнице — с тварями из второго разлома такой проблемы не было…с ними других проблем хватало, да.

Дров не было, обошлись железом. Всем семерым, по очереди снесли головы, откинув их — головы, в смысле — подальше в болото. Двое из них были еще живы, и один пытался что-то говорить. Кажется, про то, что он в порядке, что царапина совсем маленькая. Не помогло. Оставшиеся шли молча и держались теперь плотной кучкой, ближе к телегам. Поумнели. Поздновато, правда, но поумнели.

На ночь встали на плоской вершине холма, откуда просматривалось все вокруг на две стороны, а с двух других был непроходимый крутой склон. Барон выбирал место сам, объехал вершину по кругу, потыкал куда-то клинком и остался доволен. Обоз стянули в круг, костры разожгли внутри, часовых поставили по гребню. Меня, разумеется, отправили к часовым…ну, должность обязывает, хоть пожрать дали. Неплохо, кстати — поменьше чем командирам, но всяко нажористее чем рядовым бойцам. Не говоря уже о гражданских — тем полагалось самим решить вопрос пропитания.

С костром я поэкспериментировал, когда сменился и доел лепешку с подвяленной кониной, очевидно недавно носившей графского или баронского кавалериста… Отошел к самому дальнему, у которого сейчас никого не было, сел спиной ко всем и, как вчера в лагере, протянул пламя в себя. Пошло. Плохо, со скрипом, один к десяти, как я уже примерно понял, — но работало же. Через полчаса паутина наполнилась настолько, что я смог не экономя влить в «Выносливость». Ребра отозвались зудом, потом тупой болью, потом снова зудом, и через час хруст под мышкой исчез. Вроде бы. Из минусов — каналы после «Конверсии» ныли так, будто мне их прочистили ершиком…и да, что каналы не имеют физического воплощения и болеть не могут — мне объяснили. Но болели же. Из плюсов — ныли они куда как слабее, чем после того же «Переполнения». Терпимо. Живучий я, оказывается. Костер, кстати, за эти полчаса стал заметно меньше, хорошо никто рядом не ошивался.

Я его почуял, потому что не спал. Сидел у костра, гонял по паутине, что удалось наскрести, и изучал лагерь — просто по привычке. Часовые, костры, лошади, обоз, бывшие пленные кучкой у крайней телеги — несколько дюжин теплых меток. И вдруг одна из них перестала быть теплой. Не погасла, как происходит при гибели человека, нет. Она… ну, как если бы в стакан с горячим чаем кинули кусок льда, и он еще плавал, еще не растаял, но чай уже переставал быть теплым.

— Тварь в лагере! — Я уже стоял, уже бежал туда с копьем, уже орал. — Обращается!

Он сидел. Просто сидел среди спящих, обхватив колени, и сначала я даже подумал, что ошибся, — обычный мужик, лет тридцати, типичный оборванный крестьянин, с серым пятном на скуле размером с ладонь. И его правая рука лежала на колене чуть не так. Чуть. На один лишний сустав. Он поднял голову. Посмотрел на меня. И я увидел, что он все понимает. Все, до последнего. И что ему очень, очень страшно.

— Не… — сказал он. И голос у него был ещё человеческий. — Не надо. Я…

Дальше сказать он ничего не успел. Что-то внутри него дернулось — я это почуял, как чуют щелчок выключателя, и он прыгнул. Не на меня. На соседа, спавшего рядом, — вцепился ему в горло. Было хрипение, чавканье, сосед орал, а я бил. Копьем, в спину, между лопаток, с усилением от «Удара». Соседа, кстати, спасти не удалось. Уснуть не удалось тоже — вместе с лекарем, бароном и парой имеющих подходящие навыки осматривали всех в лагере, выискивая подозрительное. Что именно считать подозрительным так толком и не объяснили, так что решено было считать таковым десяток монет у особо борзого мастерового.

Утром колонна была куда как тише, чем вчера. Зато шла быстрее. Три новые-старые деревни Веттского лежали между холмами и рекой и если и отличались от уже виденного Бочарного, то исключительно в худшую сторону. Их мы прошли, практически не останавливаясь: жители сидели по домам явно не ожидая от незваных гостей ничего хорошего. Ученые. Только староста, вытащенный бароном из избы, получил порцию политинформации, сдобренной отеческим подзатыльником — и мы двинулись дальше.

Дорога вышла из холмов и потянулась вниз, к реке, — широкой, серой, с плоскими глинистыми берегами, через которые и лежал брод. Я его увидел издалека: полоса ряби на воде, торчащие из нее вехи из кольев, и на том берегу — люди. Десятка полтора конных, свежие лошади, зелень с черным зверем на полотнище. — Наши, — сказал Рябой. — Барон с вечера вызвал, у него связь через амулет с замком.

Старший у встречающих был молодой, лет двадцати, широкий, с очень знакомым подбородком — я его уже видел, только на другом лице. Барон, спрыгнув со своей зверюги, обнял его за плечи, что-то сказал, парень заржал — и вот тут сходство было уже полное.

— Племяш, — пояснил Рябой, не дожидаясь вопроса.

На ночь встали в первой веттинской деревне, сразу за бродом. От закладных она отличалась тем, что старосте ничего не пришлось объяснять — он сам выкатил бочку и сам же ее откупорил. По скорости исполнения было понятно, что барона здесь не то чтобы любят — но знают. Наконец-то выдался час, когда меня никто не задалбывал, и можно было порешать свои вопросы. Кузнеца я нашел у обозной телеги, он сидел на оглобле, его сын спал рядом, привалившись к колесу. Сам кузнец безучастно смотрел в темноту. Я сел рядом. Не сразу, посидел сначала молча — я ж понятливый, у человека старая жизнь кончилась и началась новая, не факт что лучше…скорее точно не.