Коновал. Том 2 (СИ), стр. 86

Матвей сел у стены.

— Того человека расспросили?

Я рассказал. Друг слушал, опустив руки между колен. Когда дошел до признания, я запнулся.

— Думал, найду его — станет легче. А теперь все представляю, как он ей готовил питье. Как она взяла чашку. Понимаешь, я ведь рядом был.

Матвей потер ладонью бороду.

— Понимаю, что ты себя изводишь. Остального не знаю, Арс. Говори, коли надо. Я послушаю.

В дверях появился Димка. Спросил, где велеть класть привезенные доски: у кормовой мешают проходу, за конюшней снег глубокий.

— Сам сообразить не можешь? — вырвалось у меня.

Он отступил. Я посмотрел на Матвея, поднялся и вышел следом.

Племянник ждал во дворе.

— Показывай доски, Дим. На тебя зря прикрикнул.

Мы вместе выбрали место. Я помог освободить проход, потом вернулся к Матвею и договорил о весенних работах.

Решили, что останусь еще на день. Однако вечером у ворот остановился царевичев посланный и попросил немедленно проводить его ко мне.

Посланный передал письмо и остался у двери, пока я читал. Иван требовал возвращаться с подлинными записями по моему промыслу и хозяйству. Особо велел взять договоры, разрешения и расчеты, по которым получал свою долю. Бумаги о дворовых закупках должны были приготовить в слободе.

Я прочел письмо еще раз. Государю донесли, что царевич через своих людей ведет торговые дела, собирает деньги и расходует их на приближенных, смешивая собственный доход с казенным. Мой поташный промысел и новгородские покупки упоминались вместе.

Матвей стоял напротив. Я протянул ему лист.

— Вот отчего нас торопят.

Он прочел медленно, потом поднял глаза.

— На тебя жалоба?

— На Ивана. Через меня тоже.

За ворота я отослал человека, чтобы велел Алеше готовиться к раннему выезду. Посланного устроили поесть и отдохнуть. Сам я сел с Матвеем у ларца.

В нем хранились мои экземпляры уговоров, приходившие от приказчика расчеты, записи здешних расходов. Общих торговых книг здесь быть не могло: промыслом занимались другие люди, и часть бумаг находилась у них. Дворовые записи оставались в слободе у казначея и распорядителей.

Я составил письмо Ерофею. Просил приготовить подлинные листы по принятому хозяйству и последней сверке, а также найти подтверждение новгородской выдачи. Посланный должен был передать письмо в слободе, пока мы собирали бумаги. Приказчику следовало отправить отдельное требование: нужны сведения о вложениях и распределении выручки.

Матвей доставал бумаги, Димка раскладывал их на столе. Нашлось письмо о принятой партии поташа. Я узнал почерк, вспомнил радость, с которой читал расчет в первый раз. Сейчас проверял, названы ли расходы на тару и перевозку, ясно ли указана моя доля.

— Это тоже брать? — спросил Димка, показывая запись о вчерашней покупке.

— Брать. И откуда деньги на коня, тоже покажем.

Я услышал в собственном голосе раздражение и заставил себя говорить спокойнее. Племянник не виноват, что я вижу подвох в каждом вопросе.

Документы были в порядке. Часть прибыли оставили на продолжение работы, часть получили участники по уговору. Пожалованное серебро учитывали отдельно. Матвей мог назвать, сколько пришло в Лукино, сколько ушло на людей, корм и ремонт.

Однако записи лежали в разных местах, и без пояснений человек мог увидеть только то, что желал увидеть: царевичев слуга торгует, на царевичевы деньги покупают коней, его собственный двор тоже растет.

Я почувствовал знакомую злость. В этот раз она помогала работать. Кто-то рассчитывал, что я перепутаю выдачи, стану скрывать неудобный расход или начну оправдываться до того, как прочту обвинение. Я хотел привезти столько подтверждений, сколько успею собрать.

— С этих листов спиши, Дим, — сказал я, отобрав те, которые собирался увезти. — Здесь оставим. Потом вместе проверим.

Он придвинул чернильницу. Писал медленно, время от времени спрашивал, что за слово. Я отвечал, сверял суммы, расправлял загнутые края.

Матвей спросил:

— А с Федькой это не одно?

Я поднял на него глаза.

Мы оба думали о том, кто знал мои дела и поездки. Теперь нашелся человек, сведущий еще и в денежных расчетах. Хотелось соединить все разом, назвать одним заговором и искать одного врага.

— Пока не знаю, — ответил я. — По дворовым делам многое слышно. Один мог Федьке рассказать, другой государю пожаловаться. Сначала письмо увидим.

Матвей вернулся к листам. Он не предлагал спрятать выручку или переписать суммы, и от этой простой уверенности мне стало легче.

До позднего вечера собирали бумаги. Большую часть здешних записей оставили дома. Взяли нужные листы и перечень остального, чтобы при требовании можно было представить.

Перед сном я еще раз обошел конюшню. Новый жеребец ел; назначенный за ним работник показал воду и место для чистки. Матвею я подтвердил прежние полномочия: корм, уход, наем для согласованного ремонта. Покупку новых животных и продажу наших — только после моего ответа.

Утром Димка вышел провожать. Отдал связку бумаг, которую мы с ним сверили.

— Если еще что понадобится, я привезу.

— Напишу. Пока Матвею помогай.

Я обнял его и задержал на мгновение. Племянник был теплый, живой, сердито сопел от мороза. Мне хотелось велеть ему беречься, никому не верить, за ворота зря не ходить. Я поправил ему шапку и сел в седло.

Дорогу до слободы проехали за день. Алеша молчал, пока я сам не спросил о конях, оставленных при царевичевом дворе. Он рассказал, кому передал уход, какие распоряжения успел дать до нашего отъезда. Я слушал и понимал, что все сделано как следует. Хотя бы за это можно было не тревожиться.

К Ивану меня провели, едва успел снять дорожную одежду.

Царевич стоял у стола. На нем лежали принесенные Ерофеем записи; подьячий сидел поодаль, ожидая распоряжения.

— Отец с меня ответа требует, — сказал Иван. — Будем отвечать. Все привез?

Я перечислил. Объяснил, какие книги находятся у приказчика и куда отправлено требование.

Иван выслушал, потом подал мне лист с выписанными обвинениями. Читая, я узнал почти каждое названное дело. Поташ, строгановские деньги, новгородские кони, закупки для поездок. Только деньги, полученные на одно, в этом изложении оказывались истраченными на другое.

— Здесь пишут, что я людьми твоими отдельно от государевой службы распоряжаюсь, — сказал царевич. — Кого мы собирали, на какой выход, по чьему наказу — все представить велено. И серебро показать.

— Четыре новгородских коня двору переданы. Расчет у казначея есть.

— Знаю. Одними нашими словами не обойдемся.

Он говорил сердито, однако торопить Ерофея не стал. Велел раскладывать подлинники по делам. Я сел напротив и вынул документы Лукина.

Мы разобрали первые обвинения. По торговому доходу требовался полный расчет от приказчика. По новгородской покупке нашли выдачу и запись о принятых животных. Ерофей отложил оба листа вместе.

Ни Иван, ни я не предлагали убрать из ответа то, что трудно объяснить. Наоборот, царевич велел отдельно записать все случаи, где расходы еще требовали подтверждения. Отец должен был спросить с него, и мне впервые за этот вечер стало понятно, сколько гнева Иван удерживает при подьячем.

Потом я дошел до строки о двух рублях семи алтынах.

Прочел ее дважды. По изложенному выходило, что эти деньги велели выдать на содержание моих собственных лошадей. Сумму я помнил: совсем недавно мы с Петром разделяли старую задолженность за перевозку овса и припасов поварни.

— Ерофей, общую запись принес?

Подьячий нашел лист. Я положил его возле выписки из доноса. Цифра совпадала. Упущено было все, что объясняло платеж: кому должны, за какие возы, какую часть следовало отнести на царевичевых коней.

Иван подошел, прочел через мое плечо.

— Откуда у них это?

Я вспомнил людей, сидевших при сверке. Петра, возчиков, казначейского человека. Каждый слышал сумму. А потом запись унесли в казну.