Коновал. Том 2 (СИ), стр. 85

За осенние перевозки оставались должны два рубля семь алтын. Из этой суммы рубль следовало заплатить за доставку овса для царевичевых коней, остальное относилось к припасам поварни. Ерофей записал раздельно, казначейский человек сверил прежние выдачи.

Петр следил за пером подьячего с таким вниманием, что я наконец понял причину его упрямства. Он боялся, что оставшийся долг повесят на него целиком. По крайней мере здесь он говорил правду.

Я оставил у себя выписку о конском корме, общую запись передали казначею. Передача дел была закончена. Это не доказывало невиновности Петра во всем на свете, зато избавляло меня от удобного предлога подозревать его за каждое возражение.

Вечером я вновь пришел к Степану Андреевичу. Рассказал о людях, через которых Федька мог узнавать дворовые новости.

— Из-за расходов могли хотеть меня убрать, — сказал я. — Только Аксинью зачем?

Вслух вопрос звучал еще страшнее. Можно было бы ударить меня самого в дороге, отравить еду, обвинить в воровстве. А они выбрали ее.

Я вспомнил, как схватил Мирона, как едва не бросился на Федьку. Если кому-то требовалось выставить меня перед государем человеком, которому нельзя доверить власть, я старательно помогал.

Степан Андреевич выслушал и попросил назвать тех, кто знал о передаче дел заранее. Мы составили список, не обсуждая, кто из них больше похож на убийцу.

О Елене заговорил сам дьяк. По государеву приказу он проверял людей при ее покоях, и расспросами были встревожены все. Кто-то боялся потерять место, кто-то перестал принимать поручения даже от знакомых.

— Имя царевны для того и взяли, чтобы поверили, — сказал он.

Я ответил, что понимаю. Однако последствия выходили далеко за пределы нашего с Аксиньей несостоявшегося брака. Убийство во дворе наследника, ложные распоряжения от имени его жены, подозрения среди собственных людей — этим можно было воспользоваться и против Ивана.

Сам я ничего подобного доказать не мог. Попросил лишь не ограничиваться теми, кому мешал лично.

К моему отъезду были назначены новые расспросы: о Федькиных перевозках, о его деньгах, о людях, с которыми встречался после моего возвращения. Государь велел продолжать розыск и беречь задержанного.

Иван отпустил меня в Лукино на несколько дней. Перед дорогой я зашел к Зюзину, убедился, что известия пришлют сразу. Только после этого велел Алеше седлать коней.

В Лукино добрались к вечеру. Январский снег сгладил рытвины возле ворот, и Алеша придержал коня, выбирая, где проехать. Со двора нас заметили раньше, чем я успел окликнуть.

Димка выбежал без шапки. Я спешился, он обнял меня так крепко, что пришлось переставить ногу, удерживая равновесие.

— Письмо получил, — сказал он. — Матвей всем прочел. А государь сам…

Племянник оборвал вопрос, заглянул мне в лицо и потянулся за поводом.

Я придержал его за плечо.

— Сам сказал. Расскажу после. Шапку надень, простынешь.

Он побежал обратно, а Матвей подошел и молча обнял меня. Потом спросил, надолго ли отпустили. Я ответил, что на несколько дней, и увидел, как он облегченно выдохнул: успеем посмотреть все, что требует хозяина.

В доме пахло печью и свежим хлебом. Матвей предложил сперва поесть, я попросил показать коней. Пока стоял во дворе и слышал их за стеной, усталость почти не чувствовалась.

Пожалованный жеребец высунул голову над перегородкой. Я подставил ладонь, почесал под гривой. Конь искал у меня угощение, недовольно трогал губами рукав. Мне пришлось рассмеяться и позвать Димку: не найдется ли чего для такого бессовестного попрошайки.

Матвей смотрел на нас и ничего не говорил.

За время моего отсутствия исправили водосток, подбили дверь в кормовой, переложили отсыревшую подстилку у задней стены. Друг показывал сделанное, затем недоделки. При новом жеребце требовалось устроить еще одно надежное ограждение. Доски были, работника можно нанять; оставалось решить, как отгородить место.

— Того, которого привезти обещали, где ждешь? — спросил я.

— Завтра пригонят. Как твоя весть пришла, я послал сказать, что хозяин будет. Денег не давал, коня прежде сам посмотри.

Посредник, которому я поручал поиск, нашел животное у торгового человека, державшего привезенных с юга верховых. Через полстраны зимой его не гнали: с лета конь находился в этих краях. Матвей показывал письмо с описанием, я еще в слободе согласился на осмотр.

Жеребца привели следующим утром. Он оказался темно-гнедым, сухим, с длинной шеей и внимательными ушами. Парадным красавцем с картинки я бы его не назвал: зимняя шерсть торчала, у репицы хвоста набилась солома. Зато стоял он свободно, опирался на все четыре ноги и следил за человеком, державшим повод.

Продавец сразу заговорил о происхождении. Я выслушал, расспросил, у кого покупал, как долго держал и под кем конь ходил. Часть сведений он знал сам, часть повторял за прежним хозяином. Я попросил отделить одно от другого.

— Деньги за него добрые отданы, боярин, — сказал торговец. — Такого на всяком торгу не найдешь.

— Потому и смотрю внимательно. Проведи его еще раз, теперь ко мне.

На ровном, расчищенном месте конь шел охотно. Я проверил, как ставит ноги, посмотрел копыта, ощупал спину и суставы. От прикосновений он сначала напрягался, потом успокоился. Я убирал руку, давая ему передышку, и снова подходил. Торопиться было незачем.

Алеша подал щетку, помог очистить ноги. Я предложил ему назвать, что заметил. Парень отметил старый след от потертости под седлом и то, как конь повернул на утоптанном снегу. Мы посмотрели вместе. Свежей болезненности не было.

По зубам возраст соответствовал названному, дыхание после движения выровнялось быстро. Под верхом жеребец слушался, хотя на проходившую кобылу отозвался резко. Мне пришлось попросить продавца повторить остановку, пока конь не перестал тянуться к воротам.

Я видел подходящего производителя, а не обещание будущих чудес. Для тяжелой работы он был излишне легок. Зато у части моих кобыл мог исправить то, что мне не нравилось в движениях и сложении. Проверить это предстояло по жеребятам, и далеко не первым взглядом на них.

Сошлись на девяти рублях. Еще прежде я ограничил покупку десятью, так что деньги на содержание и ремонт оставались. При Матвее и свидетелях оговорили расчет, записали приметы и прежнего владельца. Серебро отсчитали после осмотра.

Когда торговец ушел, жеребца отвели отдельно. До нашего отъезда за ним должен был наблюдать Алеша, затем — назначенный Матвеем работник. К общим ведрам и кормушкам новоприбывшего пока не подпускали.

Я задержался возле стойла. Конь повернул голову, обнюхал пустую ладонь и принялся за сено. Вот с этим решением я не ошибся по рассеянности: проверил все, что мог, не потратил лишнего, оставил животному время освоиться. За последние недели редко доводилось испытать такое простое довольство работой.

После обеда смотрели кобыл. Часть оставляли для рабочих лошадей, выбирая выносливость, спокойный нрав, крепкие ноги. Для верховых подбирали иначе. Матвей спрашивал прежде всего, сколько ртов прибавится и где ставить молодняк.

Я объяснил, что от весенних случек приплод придет примерно через одиннадцать месяцев, в следующем году. До взрослого верхового коня потом еще растить и растить. Зарабатывать сейчас придется на торговле, работе имеющихся лошадей и тех животных, которых удастся восстановить.

Мы прикинули запас сена, оставили деньги на наем и ограждение. Алеша записывал приметы кобыл и мои замечания. Он знал многих по поездкам, помнил, какая хуже ела осенью, какой требовалось больше времени после тяжелой дороги.

В доме Матвей повел меня посмотреть комнату, где исправили окно.

Я остановился на пороге. Аксинья стояла здесь летом, говорила со мной о хозяйстве и о том, часто ли я собираюсь бывать дома. Тогда мне хотелось показать ей все сразу, убедить, что двор будет жить, что у меня получится.

Теперь окно закрывалось плотно. Под лавкой приготовили место для ларца. Я смотрел туда и пытался припомнить, куда она положила бы свои вещи. Ни одной ее вещи здесь не было.