Коновал. Том 2 (СИ), стр. 84

Через два дня привели работницу с прежнего постоялого двора.

Женщина держала руки под передником. Увидев кувшин, который сохранили после смерти Аксиньи, сказала, что такой могла дать: посуда хозяйская, подобных несколько. Зато Федьку узнала сразу.

Он попросил утром налить ему взвару с собой. Она отлила из общего котла, отдала сосуд и вернулась к печи. Дальше за постояльцем не смотрела.

— С того же котла хозяину давала, — сказала она. — Сама пила. На двор мужикам выносили. Никого не прихватило.

Я расспросил, кто еще подавал Федьке питье, не оставлял ли он кувшин у ворот. Женщина ничего такого не видела. Она хотела отвечать правильно и оттого несколько раз начинала гадать; Степан Андреевич всякий раз просил говорить только о том, что помнит.

Ее вывели, отдельно спросили хозяина. Тот подтвердил, что взвар в тот день пили многие, и назвал людей. Уличного посланца, о котором рассказывал Федька, никто не видел.

Я не мог по этим словам определить, чем отравили Аксинью. Зато рассказ о готовом кувшине, полученном на улице, можно было проверить — и Федька это понял.

Когда его привели снова, он долго слушал показания, опустив голову. Потом заявил, что женщина могла перепутать день. Ей предложили назвать, кто тогда приехал, кто уехал, что готовили к обеду. Хозяин вспомнил те же обстоятельства.

Федька попросил пить.

Пока караульный подавал ему кружку, я смотрел на его руки. Эти руки держали сосуд, который потом поставили возле Аксиньи. Я помнил, как убирал его с лавки, еще не понимая, что произошло.

После полудня Федька переменил рассказ. Признал, что взвар получил у работницы и сам приготовил отдельное питье для передачи. Уверял теперь, что от добавленного средства Аксинья должна была занемочь на несколько дней.

— Она хворая была? — спросил я. — Просила тебя лечить?

Он покачал головой.

— Тогда для чего здоровой женщине тайком давать?

— Мне сказано было…

Степан Андреевич попросил продолжить. Федька умолк.

Расспрос тянулся долго. Ему читали прежние ответы, возвращались к утру на постоялом дворе, к деньгам, к наказу узнать, выпила ли Аксинья. Мирон повторил, что должен был принести эту весть Федьке, и только тогда получить остаток платы.

Я временами выходил в сени. Умывался холодной водой, ждал, пока перестанут дрожать руки, возвращался. Однажды пропустил начало ответа и заставил повторить. Федька раздраженно поднял голову:

— Я сам устраивал. Мирон только носил. Что с него еще спрашивать?

Дьяк положил перо.

— Устраивал что?

Федька посмотрел на меня и опустил глаза.

— Чтоб ее не стало.

Я перестал чувствовать холод мокрого рукава. До этого он объяснял, оправдывался, спорил. Теперь я услышал от него самого, для чего все было сделано.

Он знал, что передает отраву. Хотел сперва выманить Аксинью за ворота, подальше от дворцового караула. Когда она отказалась выходить, поручил Мирону действовать через знакомую женщину.

Я придвинул лавку так резко, что караульный шагнул ко мне. Сесть не смог. Уперся ладонями в стол и стоял, пока Степан Андреевич велел записать признание.

— Кто заплатил? — спросил я.

Федька молчал. На вопрос о плате отвечал, что за передачу распоряжался сам. Имени не называл.

Мне хотелось причинить ему боль. Я помнил тяжесть Аксиньиной головы на руке, а он стоял рядом, живой, и выбирал, на какой вопрос ответить. Я отступил от стола, потому что еще немного — и опять бросился бы на него.

Дьяк вернулся к попыткам вызвать ее за ворота. Спросил, почему Федька переменил способ.

— Пока Сухого не было, думали, выйдет, — ответил тот. — А он вернулся, стали торопить. Ждать больше не разрешали.

Кто торопил, Федька не сказал. Утверждал, что все объяснил, потом просил отложить расспрос до утра. Степан Андреевич велел отвести его отдельно от Мирона и отправился с докладом к государю.

Я вышел следом. Зюзин догнал меня у крыльца и сообщил, где поставят караул. Он говорил об этом нарочно подробно: кому поручено следить за дверью, кто принесет еду, кто сменит людей ночью. Я слушал, хотя имен почти не запомнил.

Раньше казалось, что стоит найти виновного — смогу хотя бы спать. Теперь я знал, как Федька ходил по слободе с тем кувшином, и стоило закрыть глаза, представлял эту дорогу. Он мог остановиться, передумать, вылить питье в снег. Вместо этого отыскал Мирона.

На другой день у дьяка я застал Авдотью. Ее привели дополнить показания: спрашивали, что именно передал ей Мирон и когда она потом видела Аксинью. Женщина сидела на краю лавки, держась за нее обеими руками.

При мне она сбилась. Стала уверять, что про отраву ничего не знала, хотя об этом ее сейчас не спрашивали. Я отошел к окну, чтобы она могла смотреть на Степана Андреевича.

Ее слова сходились со словами другой дворовой женщины. Кувшин она получила у Мирона, донесла сразу, никаких посторонних по пути не встречала. И все-таки мне хотелось спросить, отчего не догадалась, не проверила, не принесла питье сначала мне.

Я прикусил губу. Она шла с поручением, которое считала обычным. Я сам мог пройти мимо нее и даже не поинтересоваться, что она несет.

Когда Авдотью увели, Степан Андреевич спросил, желаю ли я что-нибудь добавить.

— За Мирона с нее не взыскивай, — сказал я. — То, что она его знала, еще не значит, что знала его дело.

— Государю все доложу. А Мирон про отраву по-прежнему отрекается.

Я попросил еще раз проверить, что Федька обещал ему за первые посещения и за кувшин. За ложь он отвечал: моего письма не было, распоряжения царевны тоже. Знал ли, что несет смерть, предстояло установить.

Дьяк перечитал мне Федькины ответы. Я слушал и все сильнее убеждался, что имени тот не забыл и не перепутал. За обычного уличного встречного так держаться было незачем.

Может, рассчитывал, что за него вступятся. Может, понимал, что после названного имени ему не дадут дожить до следующего расспроса. И то и другое я сказал Степану Андреевичу.

— Чего он просил после? — спросил я. — Кого позвать, кому весть передать?

Оказалось, Федька никого не называл. Я попросил сообщить, если назовет, и какое-то время молчал. Потом заговорил о сватовстве.

Имя Марьи Васильевны дьяк записывать не стал, сперва выслушал меня. Я рассказал, через кого шли переговоры, как их прекратили, почему отказ объяснили прежним обязательством. Степан Андреевич знал о предложенном браке меньше, чем я ожидал.

— Семью ту ты обесчестил? — спросил он.

— Нет. На том и разошлись, чтобы девушку не порочить. Отказ на мне остался.

— Отчего же на ее отца думаешь?

Я хотел ответить сразу и обнаружил, что ответа нет. Василию Фомичу был выгоден жених с будущим, особенно после царевичева ходатайства. От этого до убийства оставалось слишком много неизвестного.

— Я думаю о тех, кто после отказа продолжал сватать, — сказал я наконец. — О том, кому Аксинья мешала. Кто говорил об этом после моего отъезда, я не знаю.

Само собой вспоминался Годунов. Он предложил брак, принял отказ и оставил возможность иметь со мной дело. Я пытался припомнить хоть слово, по которому можно было бы заподозрить угрозу. Вспоминалась только его сдержанность. Я прежде ценил ее, а теперь готов был истолковать как угодно.

Степан Андреевич записал, у кого выяснить дальнейшие разговоры о сватовстве. Ничего об обвинении Василия Фомича или Бориса мы не писали.

Другая зацепка пришла от Зюзина. Федька несколько раз возил припасы для людей, снабжавших царевичев двор. Его знали среди возчиков и мелких подрядчиков. Там он мог слышать о наших поездках, спрашивать, когда вернется Иван, кто едет с ним.

Я сразу вспомнил Петра Савельевича. Неприятно было признавать, как охотно мысль обратилась к человеку, который спорил со мной.

На сверку расходов я пришел в тот же день. Петр привел двух возчиков и разложил записи, которых нам недоставало. Один из них подтвердил, что вместе с овсом доставляли припасы для поварни. Другой показал, сколько получил и сколько еще причиталось.