Коновал. Том 2 (СИ), стр. 83

Степан Андреевич собрал листы. До государя пришлось недолго подождать в сенях. Я ходил от окна к двери, каждый раз вспоминая, что в другом конце слободы человек укладывает вещи и готовит лошадь. Он мог передумать и уехать сегодня. Мог заметить караульных. Я знал, что Зюзин сделал все необходимое, и все равно представлял, как тот возвращается один.

В палату нас пустили вместе. Грозный сначала выслушал дьяка. Уточнил, кто видел Федьку, давно ли возчик с ним знаком, кому поручено следить за двором.

Я дождался, пока Степан Андреевич закончит.

— Государь, вели взять его нынче. Пока не уехал.

Царь посмотрел на меня.

— Сам поедешь?

— Если велишь.

— Тебя к нему одного подпустить — потом спрашивать будет некого.

Я хотел возразить и промолчал. В памяти стоял Мирон, прикрывавший разбитый рот. Государь говорил о том, что я действительно сделал.

— При дьяке допусти, — попросил я. — Хочу слышать, что скажет.

Грозный разрешил. Велел взять Федьку, осмотреть вещи, расспросить, кто навещал его и с кем он собирался ехать. Названных свидетелей держать порознь до опознания. Дьяк повторил поручение.

Царь проводил его взглядом и задержал меня.

— Найдут виновного — ответит. А ты до того мне всех не перебей.

В другое время я расслышал бы в этом почти насмешку. Сейчас смог только сказать, что исполню.

Из сеней посланный ушел к Зюзину. Я смотрел ему вслед, пока не закрылась дверь. Все, что мог сделать здесь, было сделано, и оттого стоять стало еще тяжелее.

Иван встретил меня у выхода. Он прежде видел дьяка и знал, зачем тот приходил. Спросил о разрешении, потом сообщил, что казначей получил мои листы. Ерофей закончит с ним расчет; на сегодня меня освобождали от остальных дел.

Я собирался поблагодарить за это и вдруг спросил:

— Елена как?

— Плачет, — ответил царевич. — Старается, чтобы при мальчике не видели.

Я опустил голову. После похорон почти не говорил с Еленой. Она тоже потеряла близкого человека, а я думал только о себе.

— Передай ей, что одного нашли. Того, которого Мирон назвал.

— Сам скажешь, когда расспросят.

Иван не стал просить зайти немедленно или уверять, что теперь все выяснится. Взял у меня лист, который я зачем-то продолжал держать: расписку Ерофея о старом расходе. Я даже не заметил, как принес ее сюда.

— Это отдам казначею. Ступай к Степану.

Я отпустил бумагу. Несколько дней назад любое его распоряжение хотелось встретить возражением. Теперь я был благодарен, что он просто забрал ненужный лист и оставил мне возможность ждать.

У дьяка ждать оказалось мучительно. Я мешал подьячему: спрашивал, скоро ли должны вернуться, нельзя ли послать человека навстречу. Тот отвечал все осторожнее. Наконец я отошел к окну и велел себе молчать.

Если Федька скажет, кто велел, я хотя бы узнаю, зачем ее убили. Мысль повторялась с тупым упорством. Я понимал, что могу услышать очередное имя, снова дожидаться поиска, снова искать свидетелей. Все же продолжал представлять, как сейчас мне назовут того, кто выбрал Аксинью.

Как он о ней сказал? Назвал по имени? Спросил, когда выходит за ворота? Он ведь должен был о ней знать, помнить, где она служит. Я пытался вообразить этот разговор и ловил себя на том, что перестаю слышать комнату.

Зюзин вошел под вечер. Я бросился к нему так резко, что подьячий у стола отдернул руку.

— Взяли. Здесь он, — сказал Зюзин, придерживая меня за плечо. — Погоди, Арсений. Дай ввести.

Я отошел. Пальцы сами искали пояс, и я сцепил руки перед собой, чтобы перестать шарить по одежде.

Федька оказался обыкновенным с виду человеком лет сорока. Короткая борода, сеченные морозом губы, потертый ворот. Он ступал осторожно, оглядывая стоявших в комнате. Когда спросил, за что взяли, голос прозвучал хрипло, с раздражением.

Я сделал шаг навстречу. Зюзин остался рядом.

Смотреть на Федьку было почти невыносимо. Он дышал, переступал с ноги на ногу, ждал, когда ему объяснят. Аксинья тоже ждала от меня объяснения, когда ей становилось хуже. Спрашивала, что с ней, а я не мог ответить.

Я сжал руки так, что заболели костяшки. Зюзин тихо произнес мое имя, и я отступил к столу.

Сначала привели возчика. Он узнал Федьку, назвал места, где они встречались. После него вошел Мирон. Увидел задержанного, повернулся к дьяку и торопливо заговорил:

— Этот давал. Он и к Аксинье посылал, и после кувшин принес. Я о нем сказывал.

Федька перебил его. Степан Андреевич велел молчать, пока Мирон не закончит, а подьячему — записывать. Я стоял рядом и слушал каждое слово.

Когда Мирон назвал день передачи питья, я приблизился к Федьке. Зюзин двинулся следом, однако я удержал руки перед собой.

— Кто велел? — спросил я. — Кто тебе ее назвал?

Глава 27

Федька смотрел на меня, пока Степан Андреевич не велел ему отвечать.

— Мирона я знаю, — сказал он. — Серебро ему давал, кувшин тоже. Чего он после с тем питьем делал, мне неведомо. Нынче ему кого угодно оговорить выгодно.

Мирон подался вперед, заговорил разом и о деньгах, и об Авдотье. Дьяк остановил его и велел отвести в соседнюю комнату. Караульный взял его за локоть; Мирон уходил, поворачиваясь к нам, пока дверь не закрылась.

Я остался возле стола. Мне хотелось схватить Федьку за ворот и повторять свой вопрос, пока он не назовет имя. Вместо этого пришлось слушать, за какие перевозки он рассчитывался с Мироном. Он говорил охотно, называл дворы, хозяев, возы с углем. Степан Андреевич помечал, кого спросить, и переходил к следующему.

— Про Аксинью спроси, — не выдержал я.

Дьяк поднял голову.

— Спрошу. Если перебивать станешь, выйдешь.

Федька воспользовался паузой: попросил развязать руки, пожаловался, что затекли. Я смотрел на него и с трудом понимал, как человек может сейчас думать об этом.

Про кувшин он рассказал просто. На улице ему передали питье, попросили доставить одной из женщин при царевне. Сам он ко двору не пошел, поскольку Мирон знал там людей. Кто передал, отвечал уклончиво, путался в одежде и возрасте. Однажды назвал передавшего молодым, через несколько вопросов — пожилым.

— А прежде к ней зачем посылал? — спросил я.

— Сказать хотели кое-что. То иное дело было.

— От моего имени? А с питьем от чьего?

Он ответил не сразу. Степан Андреевич повернул к себе прежнюю запись Мироновых слов и спросил о распоряжении Елены Ивановны. Федька утверждал, что ничего подобного не говорил: Мирон сам придумал, чтобы его знакомая приняла кувшин.

Я попросил вновь позвать Мирона. Тот подтвердил оба поручения. В первый раз Федька велел сослаться на меня и добиться, чтобы Аксинья вышла за ворота. Во второй — передать питье через Авдотью, сказав, что так приказано царевной.

— И мне ворота показывал, где ее спрашивать, — добавил Мирон. — Я там прежде только дрова возил. А он знал, у кого спросить.

Федька отвернулся. Я придвинулся к столу, чтобы лучше видеть его лицо.

— Одну женщину искал. Через одного человека. Всякий раз с чьим-то поручением. Теперь говоришь, что дела разные.

— Так и было.

Он произнес это тихо, упрямо. Я понял, что одного противоречия ему мало: за него можно держаться, пока никто не доказал остального.

Я попросил Степана Андреевича выяснить, где Федька провел утро перед передачей кувшина. На новом дворе он поселился позднее; следовало расспросить людей на прежнем. Дьяк велел записать места, которые тот называл, и распорядился послать туда людей.

Федьку увели. Я еще стоял у стола, ожидая, что его вернут и он наконец ответит. Степан Андреевич собрал листы, пересчитал и сказал, когда прийти.

Декабрь закончился среди этих хождений. В первые дни января 1583 года я различал время по тому, кого удалось разыскать и кто еще не явился. По утрам принимал людей по службе, после шел к дьяку. Ночью вспоминал Федькино лицо и каждый раз находил вопрос, который следовало задать иначе.