Коновал. Том 2 (СИ), стр. 82

Мне тоже хотелось, чтобы все услышали, кто теперь здесь распоряжается. Я едва не повысил голос и вместо этого придвинул царевичев наказ. Перечитал место, касавшееся передачи, хотя помнил его почти дословно.

— Петр Савельевич, я твоих людей держу и своих оторвал. Ерофей пришел. К вечеру запись о принятом должна лежать у царевича. Отложить все я тебе не позволю. Если какие расходы еще не сведены, укажем, какие именно. По ним отдельно ответишь.

Он потер ладонью лицо. Вблизи стало видно, как устал за последние дни: под глазами залегли складки, губа лопнула от мороза.

— Я об этом вчера говорил, — ответил он. — Люди мне верили. При новом распорядителе поди дождись своего. Кого пошлют прежнего хозяина искать, кого вовсе от ворот прогонят.

— Я их не прогоню. Записи покажи.

Ерофей приготовился писать, а Петр впервые развязал тесемки на своей связке.

Часть его опасений была основательной. Овес привезли вместе с припасами для поварни. За всю подводу условились об одной плате; сколько отнести на лошадей, сколько на кухонные припасы, казначейские люди еще не определили. Несколько листов касались закупок, которые мне вообще не передавали.

Я позвал человека, принимавшего возы. Он подтвердил доставку, вспомнил, что везли и куда разгружали. Ерофей пометил, какие записи следует сверить у казначея. Никому не пришлось объявлять всю задолженность ни моей, ни Петровой.

За принятых коней, наличный корм и сбрую составили отдельную запись. Старые обязательства перечислили с именами тех, кто должен был подтвердить расход. По смешанным закупкам подьячий сделал выписки; общую связку пока оставили Петру, назначив день сверки.

Петр прочел написанное дважды. Потом попросил вписать еще одного возчика, о котором сперва забыл. Это имя он назвал уверенно, без прежней осторожности.

Я все еще не знал, насколько аккуратно он вел дела и нет ли среди путаницы чего похуже. Однако теперь у меня были записи и люди, которых можно спросить. Ждать, пока прежний распорядитель сочтет удобным передать хозяйство, больше не требовалось.

Из двенадцати лошадей две с утра работали при поварне. Их привели к обеду. Я поручил Алеше сверить приметы вместе со старшим конюхом и записать, кто за кем ходит. За кормом и сбруей тоже должен был отвечать определенный человек.

Ученик взялся охотно, затем вернулся спросить, осматривать ли спины под седлами. Я разрешил и велел звать меня, если найдет что-нибудь, в чем сомневается. Он немало повидал в дороге и с обычным осмотром справлялся.

Мне самому хотелось уйти к лошадям. Поставить ладонь на теплую шею, поднять ногу, ощупать сухожилия — за этой работой я мог провести весь день и ни разу не вспомнить о бумагах. Потом пришлось бы обнаружить, что к назначенному сроку нет ни корма, ни подвод. Я остался за столом.

Петр сел напротив и стал объяснять, кого из работников лучше посылать за закупками, кто знает дорогу, а кому денег в руки давать не стоит. Я спрашивал, отчего. Он сердился на подробности, все же отвечал. Выяснилось, что за одной дурной рекомендацией стоял единственный случай, когда возчик опоздал из-за больной лошади.

Я попросил его рассказать об этом отдельно. Петр помолчал и признал, что с деньгами тогда все сошлось.

К вечеру принятые вещи были записаны, люди знали, у кого получать распоряжения. Спорные расходы остались на двух листах. С ними предстояло идти к казначею в назначенный день, а к ближайшей поездке можно было готовиться сейчас.

Доклад Ивану занял немного времени. Я сообщил, что принято, чего недостает и когда разберем старые платежи. Он спросил о людях и сроке, прочел список задолженностей.

— Это Петр сам назвал?

— Сам. Привоз подтвердили. Осталось определить, из каких денег платить.

Царевич вернул лист и велел доложить, когда закончим. Ни Петра вызывать, ни заново объяснять ему мои права не понадобилось.

Вечером я сел писать в Лукино. Матвею сообщил о пожаловании и новых обязанностях. Деньги пока оставлял при себе: сперва следовало понять, сколько потребуется на собственную службу. Хозяйственные расходы велел вести по прежнему уговору. Если во дворе станут судачить, что боярин теперь может купить хоть целый табун, пусть Матвей прежде спросит у меня.

Димке писал дольше. Племяннику хотелось бы узнать, как я стоял перед государем, что сказал, кто поздравил. Я рассказал все, насколько сумел, даже признался, что после объявления едва слышал дальнейшую речь.

Он заслуживал такого письма. Помог Матвею, сберег запись о лошадях, пока я был в походе. Я не собирался тащить его во двор только потому, что теперь мог пристроить к какому-нибудь делу. Пусть учится, набирается опыта. В Лукине от него была настоящая польза.

По привычке начал писать, что Аксинья обрадуется его приезду. Вывел первую букву, остановился.

Смотрел на нее долго. Потом зачеркнул, обмакнул перо и написал, что буду рад сам.

Мне хотелось, чтобы Димка приехал. Чтобы кто-нибудь вечером сел напротив и рассказал о доме: как жеребец выходит из стойла, чего добился Матвей от плотника, не потекла ли крыша. Я мог говорить с племянником о всякой ерунде и знать, что он пришел ко мне, даже если никакого боярства вовсе нет.

Алеша застал меня над письмом. Принес записи и остался у двери, ожидая, когда я закончу.

Я позвал его к столу. Он показал, каких двух лошадей предложил пока поберечь, и объяснил почему. Я назначил осмотр на утро. По остальным приказал приготовить все к проверке: люди должны были явиться с конями и той сбруей, с которой поедут.

Алеша убрал листы, а я снова взял письмо Димке. Дописал просьбу выбраться в слободу, когда Матвей сможет его отпустить, и только после этого сложил бумагу.

На третий день после пожалования за мной пришел человек от Степана Андреевича. Имени Федьки он не назвал, велел только поспешить. Я оставил Ерофею недосчитанные расходы и пошел, на ходу застегивая кафтан.

Зюзин ждал у дьяка. По тому, как он поднялся мне навстречу, я понял: есть весть.

Федьку Кривого нашли на постоялом дворе у края слободы. Дорогу к нему указал возчик, не раз возивший с ним товары. Хозяин признал жильца и сообщил, что тот условился о лошади, собирается уехать завтра. За воротами следили Зюзиновы люди.

— Отчего до завтра ждать? — спросил я. — Сейчас брать надо.

— Сейчас и будем докладывать, — ответил Степан Андреевич. — Я тебя за тем позвал. Государь велел тебя допускать, сам услышишь.

Я подошел к столу. Дьяк положил передо мной запись со слов хозяина другого двора — того, где Мирон встречался с Федькой. Хозяин видел передачу денег. Разговора не слышал, для чего платили, не знал. Возчик, указавший нынешнее жилье, опознавал Федьку по давнему знакомству.

До сих пор за этим именем стоял рассказ Мирона. Теперь его можно было проверить.

Зюзин отправился к воротам, у которых оставил людей. Мне хотелось уйти вместе с ним. Я дошел до двери, остановился и вернулся к столу. Степан Андреевич ничего не сказал, только придвинул второй лист.

В нем были показания Авдотьи. Я прочел несколько строк и отложил.

— Все то же говорит?

Дьяк подтвердил. Ее рассказ о полученном кувшине совпадал с тем, что видела другая женщина. Приказа от Елены Ивановны не было, на поварне питье для Аксиньи не готовили. Кувшин Авдотья получила у Мирона. Они знали друг друга давно, через него и прежде передавали хозяйственные поручения.

— Она у тебя под караулом?

— От покоев отставлена. Со двора не выпускают. Еще спрашивать придется.

Я вспомнил ее испуганное лицо. Как она прижимала к себе руки, пока я наступал на нее. Мне казалось тогда, что она непременно врет, потому что правдой нельзя было объяснить случившееся: приняла, отнесла, дала выпить.

— Ты ее к Мирону не приравнивай, — сказал я. — Он знал, что лжет. А она могла поверить.

— Могла, — согласился дьяк. — Потому и разбираем. Ты в первую ночь и ее едва не прибил.

Я молчал. Возразить было нечего.

— Если она больше ничего не знала, с нее имени другого не добудешь, — сказал я наконец. — Мне нужен тот, кто их послал.