Коновал. Том 2 (СИ), стр. 81

К концу декабря 1582 года я научился узнавать многих из тех, кого прежде боялся даже окликнуть. С кем-то вместе ехал, кому-то помог с конем, у кого-то просил людей. Теперь они подходили здороваться сами, задерживались, спрашивали, где я остановился.

Мне было приятно это внимание. Признавать такое оказалось неловко, все же я слушал охотно. Впервые за последние дни думал о будущем дальше ближайшего вечера.

Перед самым приемом вернулся Иван.

— Отец меньшего пожалования не принял, — сказал он вполголоса. — Решил сам. Пойдем.

Я снял шапку и последовал за ним.

В палате я остановился за плечом царевича. Отсюда прежде видел главным образом спины: люди старше меня по чину подходили к государю, а я дожидался, когда понадобится ответить о коне или о поездке. Теперь Иван посторонился, освобождая мне место.

Царь сидел возле стола. На руке, лежавшей поверх листов, темнел крупный перстень. Грозный посмотрел на меня, затем на сына и велел читать.

Дьяк называл места и поручения, а я вспоминал то, чего в отписках быть не могло: мокрый рукав у раны, конский пот, пальцы, цеплявшиеся за мою одежду. Когда заговорили об Орешке, я невольно поднял голову. Данилу мы обратно не привезли. Государь об этом знал; теперь о погибших сказали и при остальных.

О Замойском прочли кратко, назвав других участников захвата. Услышав имя Игната, я вспомнил его лицо после боя. Вот кому следовало написать. Он бы порадовался за меня, а после непременно захотел узнать, что за службу дадут теперь.

Царь остановил дьяка и обратился к присутствующим:

— Сын мой просил Сухого при нем оставить и в делах дать волю. Службу его знаем. Воеводы пишут согласно.

Грозный помедлил. Никто не пытался вставить слово.

— За службу жалуем тебя, Арсения Сухого, в бояре.

Я поклонился. Колени слушались, хотя я до последнего опасался, что подведут. Выпрямился и посмотрел на царя.

Он продолжил, назвав поручения при наследнике. Ивану предстояло определить, какие люди, закупки и приготовления к поездкам поступают в мое ведение. Тем, кого это касалось, велено было передать дела по записи и впредь исполнять мои распоряжения в пределах царевичева наказа.

При последних словах Петр Савельевич опустил глаза. Я заметил его только теперь: стоял у стены возле казначейского человека.

— Что сын поручит, за то с тебя спросим, — сказал государь. — На чужое не ссылайся, если сам недосмотрел.

— Буду служить, государь.

Я произнес это тверже, чем ожидал. За награду поблагодарил и снова поклонился.

Ни моего отца, ни деда в бояре задним числом не произвели. Происхождение Сухого знали все, кто стоял в палате. Государь пожаловал человека, которого прежде посылали выполнять распоряжения, и теперь при этих же людях давал ему право распоряжаться самому.

Я ловил себя на желании оглянуться. Хотел увидеть Бельского, Петра, тех, кто считал достаточным меньший чин. Удержался: мне было важнее расслышать все, что последует.

Денежное пожалование составило пятьдесят рублей. Их выдавали на обзаведение к новой службе. О постоянном жалованье предстояло распорядиться отдельно; Лукино с прежней придачей оставалось за мной. Средства на царевичевы закупки в эту сумму не входили, их должен был отпускать его казначей.

Я прикинул, сколько можно сделать на свои пятьдесят, и вдруг понял, что улыбаюсь.

Улыбка была едва заметной, все же впервые за несколько дней захотелось расправить плечи, свободно вдохнуть. Я сумел выжить здесь, спасти людей, заработать себе имя. За мной оставалось хозяйство, впереди ждала служба, к которой я был готов. Царь назвал меня боярином, и слышали это те, кому завтра придется со мной считаться.

Потом я повернул голову к дверям.

На мгновение забыл, где нахожусь. Хотелось поскорее выйти и рассказать Аксинье. Она наверняка стала бы расспрашивать, что это теперь для нас значит, куда меня отправят, когда смогу приехать в Лукино. Я принялся подбирать ответ и лишь тогда вспомнил.

У стены кто-то передвинулся, пропуская дьяка. Я смотрел на край ковра под ногами и ждал, когда отпустят. Шапку держал осторожно: если сжать сильнее, опять заболит разбитая рука.

Государь задал царевичу вопрос о ближайшей поездке. Иван ответил, упомянув меня как человека, которому предстоит заняться подготовкой. Я выслушал поручение и повторил срок.

За этим я мог уследить. Названный день, люди, которых требуется собрать, определенная работа. Я заставил себя запомнить подробности, чтобы потом не переспрашивать при всех.

Когда нас отпустили, я вышел в сени вместе с Иваном. Там сразу подошли поздравлять. Один служилый напомнил о нашей встрече под Псковом, другой попросил позволения прислать человека по поводу подвод. Я отвечал, стараясь различать лица и запоминать, кто зачем обратился.

Бельский проходил мимо и остановился.

— Государевой милости тебе, боярин.

Он поклонился чуть заметнее обычного. Я ответил поклоном и благодарностью, не зная, что еще уместно сказать. Все остальное Богдан высказал до приема.

Царевич позвал меня к приготовленному наказу. Пока дьяк читал, я заставил себя вникнуть в каждую строку. Дела всего царевичева двора мне не передавали. По указанным закупкам и поездкам я мог требовать отчета, назначать исполнителей, распоряжаться отпущенным серебром. За все, что выходило за эти пределы, следовало сперва спросить Ивана.

Я уточнил, кто подтвердит расходы, сделанные до передачи. Казначейский человек назвал подьячего Ерофея: он знал часть старых счетов и должен был присутствовать при разборе.

В сенях подошел Алеша. По его лицу я понял, что он слышал новость.

— Вот Матвей обрадуется, — сказал парень. — Мне бы ему самому рассказать.

Он улыбался открыто, не оглядываясь на других, и я впервые за утро смог ответить такой же улыбкой.

— Напишем. Димке тоже.

— Дмитрий всем в Лукине прочтет. Он твоих писем дожидается.

Алеша осекся. Я понял, какое письмо он вспомнил, и положил руку ему на плечо. Мы немного постояли рядом, пока мимо шли люди.

— Ты со мной остаешься, — сказал я. — Работы прибавится. Завтра коней принимать будем.

Он стал спрашивать, каких именно, где их держат. Я объяснил. Выслушав, Алеша пошел проверить, кого из знакомых конюхов можно будет позвать в помощь.

Мне захотелось догнать его, еще поговорить о чем-нибудь простом. Вместо этого я остался у двери: ко мне направлялся Петр Савельевич.

Он подошел с листом, который получил у дьяка, и впервые обратился ко мне с вопросом, прежде предназначавшимся Ивану:

— Боярин, когда велишь дела передавать?

Я назначил на следующее утро. Велел приготовить записи и позвать тех, кто принимал покупки. Петр хотел объяснить, почему не все еще сведено, однако я остановил его:

— Завтра при Ерофее разберем. Сейчас скажи людям, чтобы к утру были на месте.

Он свернул лист, поклонился и ушел исполнять.

Петр Савельевич приготовил лошадей, сбрую и людей, а расходные записи оставил у себя под локтем. Я заметил это, когда мы после осмотра уселись в теплой клети возле конюшни. Ерофей разложил перед собой чистые листы. Петр держал свою связку и всякий раз, когда подьячий спрашивал о прежних покупках, отвечал по памяти.

Он соглашался передать то, что находилось во дворе. Счета просил оставить до окончательного расчета: несколько покупок оплатили из разных средств, за перевозку части овса еще были должны. И отвечать за все скопом Петр не собирался.

Я выслушал его, спросил, что из этого мешает показать записи сегодня. Он взглянул на Ерофея.

— Ты нынче примешь, после твои люди станут считать. Недосчитаются — на меня укажут. А я серебро не один выдавал.

Подьячий придвинул к себе чернильницу, не вмешиваясь в разговор.

— Кто выдавал, тот и подтвердит, — сказал я. — Покажи, где сомневаешься.

— Мне бы сперва у казначея побывать. С ним старое свести, тогда…

Петр оборвал фразу. За дверью ждали работники, которых он сам созвал к утру. Их голоса слышались через стену. Я догадался, что при них он еще меньше хотел признавать право нового человека разбирать его расходы.