Коновал. Том 2 (СИ), стр. 80

Царь велел продолжать. На служанку и возчика дело сводить запретил: следовало узнать, кто распорядился передать питьё возле двора его снохи.

Хотелось отправиться на поиски вместе со служилыми, однако после вчерашнего меня скорее заперли бы самого.

Затем государь заговорил о представлении Ивана.

Он перечислил несколько поручений, которые я исполнил, упомянул отписку Григория Никитича и сообщил, что пожалование будет объявлено особо.

Я поднял на него глаза. От этих слов мне стало почти стыдно. Ещё несколько дней назад я ждал награды и прикидывал, что она позволит устроить. Теперь слушал и боялся, что мне предложат удовлетвориться ею.

— Государь, розыск после того продолжат?

Царь нахмурился.

— Ты моего слова не слышишь?

Я заставил себя договорить:

— Слышу. Прошу дозволить мне узнавать, что сыщут. Чтоб потом не сказали: пожалован, утешен, довольно.

Степан Андреевич опустил взгляд. В комнате стало тихо.

Грозный посмотрел на мою руку, потом на лицо.

— О службе твоей сын до её смерти просил, — сказал он. — За службу и жалую. А за это спрашивать буду. Степан, ему о сысканном сказывай. Передо мной докладывать как велено.

Дьяк поклонился.

Я поблагодарил и вышел. Матвей ждал во дворе, собираясь обратно в Лукино. Мы условились, что он побудет ещё до вечера.

Распоряжение явиться на объявление пожалования принесли, когда мы сидели вместе. Я выслушал посланного и попросил Алёшу приготовить одежду.

Потом развернул лист, на котором записал приметы названного Мироном человека. Матвей придвинул свет ближе. Мы стали вспоминать, не встречался ли кому из нас Федька Кривой.

Глава 26

Утром Алеша принес приготовленную одежду и положил ее на лавку. Я убрал со стола лист с приметами Федьки Кривого. Вчера мы с Матвеем так и не вспомнили человека, подходившего под описание; перед отъездом друг обещал осторожно поспрашивать знакомых.

До объявленного приема оставалось немного времени. Я переоделся, спрятал лист в ларец и пошел к государевым покоям. Алеша сопровождал меня до лестницы. Там он принял шубу, поправил загнувшийся ворот кафтана и отступил, пропуская встречного служилого.

Тот искал меня: царевич велел прежде зайти к нему.

Иван ждал в небольшой проходной комнате. Со стола только что убрали бумаги; дьяк, выходивший навстречу, прижал их к груди и поклонился мне.

Царевич дождался, пока за ним закроют дверь.

— Я просил отца пожаловать тебя в бояре.

Я снял шапку. Сначала показалось, что он говорит о каком-то отдаленном времени: послужишь еще, покажешь себя, тогда будем просить. Иван смотрел на меня и ждал ответа.

— Нынче? — спросил я.

— Отец сам объявит. Хотел, чтобы ты прежде знал, с чем я к нему приходил.

До сих пор я думал о новых землях, деньгах, праве самому решать больше дел. Даже к этому приходилось привыкать. Боярство означало, что люди, перед которыми я недавно стоял у дверей, должны будут впустить меня к себе.

Я положил шапку на лавку и провел ладонью по волосам.

— Кто же мои распоряжения примет?

Иван чуть подался вперед.

— Потому я такой чести и просил. У меня людей довольно, Сухой. А за каждым делом все равно самому ходить приходится. Мне нужен тот, кому поручить можно и с кого после спросить.

Он назвал приготовления к поездкам, коней для назначенных людей, закупку припасов. В Новгороде я знал, чего недостает отряду, однако к торговцу ходил за согласием, к казначею — за деньгами, к Ивану — подтверждать то, что он велел раньше. Теперь царевич собирался заранее определить, чем я распоряжаюсь сам и где должен обращаться к нему.

— В Новгороде ты торговца уговорил, людей нашел, коней доставил, — продолжил Иван. — А кто после тебя примется дело доводить, опять мне думать. Хочу, чтобы ты сам доводил. И чтобы знали, с кого спрашивать.

Я слушал и прикидывал, что предстоит принять. Лошади были самой понятной частью. К ним прилагались люди, старые договоренности, долги, которых я пока не знал.

Я потянулся к шапке и остановился. Хотелось взять ее в руки, чтобы было чем занять пальцы.

Иван заметил, как я оберегаю разбитые костяшки. Ничего о них не сказал. Я был ему за это благодарен: о Мироне и о том, что мне позволено при розыске, государь вчера высказался достаточно ясно.

— Благодарю за ходатайство, — сказал я.

Царевич принял благодарность коротким движением головы. В эту минуту я почти ждал, что он протянет руку, скажет что-нибудь прежним тоном. Он этого не сделал. Между нами оставалось сказанное после похорон, и обращаться друг с другом по-старому мы пока не умели.

Я спросил, где ждать, и вышел.

В сенях Петр Савельевич беседовал с казначейским человеком. Мое имя я услышал прежде, чем они меня заметили.

— Если по старым расходам с меня спросят, так и записи у меня должны остаться, — говорил Петр. — Одному отдать, перед другим ответ держать я не согласен.

Он увидел меня и замолчал. Я поздоровался с обоими.

Петра я знал по поездкам: немолодой, сухощавый служилый, с обветренным лицом и привычкой сперва разглядеть человека, потом ответить. Через него шли подводы, корм, часть дворовых закупок. Он помнил, кто обещал воз, кому заплатили, чей работник подвел в дороге. Такие люди могли сильно помочь новому начальнику. Могли и оставить его без самого необходимого, точно исполнив каждое слово приказа.

Я попросил Петра остаться после приема: царевич собирался определить порядок передачи. Тот ответил, что слышал, затем объяснил, почему часть расчетов до сих пор не закончена. Припасы покупали для разных нужд, деньги брали из нескольких мест, за перевозку кое-где еще должны.

— Мне надо знать, за что отвечать придется, — добавил он. — У меня люди осенью из своего платили. Теперь своего же выпросить не могут.

В другое время я начал бы расспрашивать о каждой покупке. Сейчас мы оба еще не знали, что именно окажется в моем ведении.

— Принесешь записи, посмотрим, — сказал я. — И людей назовешь.

Петр отступил, пропуская подошедшего служилого, затем отошел с казначейским человеком. Я проводил их взглядом и понял, что впервые за утро думаю о предстоящем деле с интересом.

У меня появлялась возможность устроить работу так, как я считал нужным. Не бегать за каждым подтверждением, не оставлять людей ждать из-за чьего-то нежелания принять решение. Я хотел этого еще под Новгородом. Теперь предстояло самому отвечать, если кто-то останется без коня или обещанного серебра.

Бельский нашел меня возле окна.

— Государь о прежней твоей службе спрашивал, — сказал он. — Рассказал, что помню.

Я поблагодарил. Богдан внимательно посмотрел на меня, задержался взглядом на руке.

— Сын государев за тебя крепко стоит.

— Знаю.

Он поправил край рукава. При нем я прежде больше слушал, чем говорил. Даже теперь, после походов и всех перемен, рядом с Бельским хотелось выпрямиться и ждать поручения.

— Я тебя по иному делу держал, — произнес он наконец. — А ты вон куда вышел.

Я не понял, доволен ли он. В голосе было скорее удивление, которое Богдан не считал нужным скрывать.

— Сам нынче только узнал, о чем царевич просил.

— Просить он давно стал.

Бельский не объяснял, откуда это знает. Сказал лишь, что о моем месте при наследнике спорили: хватило бы меньшего чина, прежде следовало определить службу. Он говорил об этом спокойно, как о деле, в котором люди могли разойтись во мнениях.

Я хотел спросить, кто возражал, и удержался. Знать имена было бы полезно, однако сейчас я вряд ли сумел бы выслушать их беспристрастно.

Богдан оглянулся на отворившуюся дверь.

— Понадобится о старом спросить — приходи. Что знаю, скажу.

Я ответил, что приду. Он ушел к государю, а я еще некоторое время стоял возле окна.