Коновал. Том 2 (СИ), стр. 79

Алёша коснулся моей руки.

Я отпустил.

После погребения Матвей ещё не приехал. Я ходил по комнате, ложился, снова вставал. За окном разгружали сани; дворовые бранились из-за верёвки, кто-то смеялся. Мне хотелось выйти и велеть им замолчать.

К вечеру позвал царевич.

Елена сидела возле окна. Она поднялась мне навстречу, спросила, кто теперь со мной. Я ответил про Алёшу.

Иван заговорил о розыске, о государевом приказе. Я слушал, не снимая напряжения с плеч, и ждал, когда можно будет уйти. Потом он сказал, что даст мне время отдохнуть от службы.

— Теперь дашь? — спросил я.

Он умолк.

— Арсений, — тихо произнесла Елена.

Я посмотрел на неё, затем снова на Ивана.

— Она вчера обрадовалась. Когда я сказал, что ты нас выслушаешь. Думала, что надеть, как дела передать, чтобы сюда прийти. Даже этому радовалась.

— Я звал говорить, — ответил царевич. — Ты сам слышал.

— Слышал. Всё собирались поговорить. С лета собирались.

Он встал, лицо у него покраснело.

— Я тебя силой к другой невесте не повёл. Хотел, чтобы при дворе за тобой люди стояли. Чтоб в любой отлучке…

— А я хотел с ней жить!

Я выкрикнул это так, что за дверью послышалось движение. Елена подняла руку, показывая мужу, чтобы он подождал.

Я понимал, где нахожусь. Понимал, с кем говорю, и всё равно продолжил:

— Она у меня спрашивала, сколько ещё ждать. Что мне ей было отвечать? Что твоей службе от неё пользы мало?

— Этого я не говорил!

— А она так понимала!

Иван шагнул ко мне. Елена встала сбоку, взяла его за рукав.

— Довольно. Он её сегодня похоронил.

— И я теперь за то виноват?

— Ты слышишь, о чём он говорит. Я тоже тебя просила. Можно было обоих выслушать до поездки.

— Ты моих забот не знаешь?

— Знаю. Про её заботы тебе сказать пыталась.

Мне стало стыдно, что я стою перед ними и почти радуюсь каждому её слову. Я хотел причинить Ивану боль. Он Аксинью не травил, я это понимал; зато находился здесь, близко, и помнил все наши разговоры.

Я отступил к двери. Царевич смотрел тяжело, дышал часто. Сейчас он мог приказать мне уйти со двора, мог велеть взять под караул.

— Ступай, — сказал он наконец. — Завтра говорить будем.

Я вышел и только в сенях заметил, что руки дрожат. Зюзин догнал меня возле крыльца. Спрашивать, что произошло, не стал.

— Мирона нашли. На другом дворе до отъезда жил. Сани ему на утро обещаны были.

Я повернулся к нему.

— Веди.

Мирона ещё не успели посадить на лавку. Двое служилых держали его у двери, пока третий убирал с пояса ремень.

Он увидел меня и заговорил первым:

— Я ей ничего худого не хотел.

Я ударил его в рот.

Не помню, как оказался рядом. Помню кровь на его губах, ворот кафтана в своей руке и то, как пытался ударить снова, а поднять локоть не мог. Служилый повис на руке, Зюзин оттаскивал меня за плечи.

Мирон кашлял, закрывая лицо. Я рвался к нему, пока голова не развернул меня к себе.

— Хочешь его убить — сперва имя узнай!

Я перестал сопротивляться. Мирона от меня отвели, а я всё ещё сжимал в руке оторванный кусок его ворота.

Дьяк смотрел со своего места.

— За это государю отвечать станешь, — сказал он. — Сядь у окна. Ещё раз подойдёшь, выведут.

Я сел. Костяшки пальцев болели. Мирону дали обтереть рот, затем связали руки. Мне было страшно представить, с каким удовольствием я продолжил бы бить его, если бы остальные отступили.

Авдотью и Марфу вводили порознь. Каждой предложили посмотреть на задержанного и рассказать, где его видела. Авдотья узнала Мирона сразу: назвала прежние встречи, повторила разговор у крыльца. Марфа попросила его произнести несколько слов, затем подтвердила, что именно он приходил с обещанным письмом.

Зюзин стоял возле меня. Я чувствовал его присутствие и злился, хотя понимал, почему он остался.

После опознания Степан Андреевич начал расспрос. Мирон сперва утверждал, что ничего не знает, затем признал оба посещения. Письма у него не было. Ему поручили вызвать Аксинью и проводить к человеку, который ждал в слободе.

— Отчего Сухим назвался? — спросил дьяк.

Мирон покосился на меня.

— Сказано было, так скорее выйдет.

— Кем сказано?

— Федькой Кривым.

Имя подьячий повторил, прежде чем записать. Я поднял голову.

Мирон знал только прозвище. Встретились на постоялом дворе, где он помогал разгружать поклажу. Федька заплатил за первое поручение. После двух неудач велел больше к воротам не ходить.

Через некоторое время они увиделись снова. Тогда Мирон получил кувшин и новые указания.

В те дни я ехал из Новгорода, разбирался с Моховым. Пока я смотрел коней, они расспрашивали об Аксинье.

Мирон уверял, что питьё сам не готовил и о его содержимом ничего не знал. Слова о Елене Ивановне повторил по наказу. Авдотью выбрал потому, что знал её и мог остановить возле хозяйственного крыльца.

Мирон менял ответы. Сперва уверял, что отдал кувшин и ушёл. Позже выяснилось, что дожидался возвращения Авдотьи.

— Чего дожидался?

— Спросить велено.

— О чём?

— Выпила ли.

Я вцепился в край лавки. Зюзин положил ладонь мне на предплечье.

Мирон получил часть денег заранее. Остальное ему обещали после известия, что поручение исполнено. За платой он сходил, однако Федьку на прежнем месте не нашёл. Несколько дней искал его, затем решил уехать с людьми, которым требовался возчик.

Дьяк велел проверить его рассказ у хозяина постоялого двора и разыскать людей, видевших передачу денег.

Мне хотелось спросить Мирона, слышал ли он, как умирала Аксинья. Представлял ли, что она звала меня, просила оставить руку. Я открыл рот и промолчал. Ему было страшно за себя. Моё горе ничего бы к этому страху не прибавило.

Когда задержанного увели, Степан Андреевич предупредил, что встречаться с ним наедине мне не позволят.

Я ответил, что понял. Потом попросил Зюзина назначить надёжный караул и проверять всё, что понесут пленнику.

— Будет жив, — сказал голова. — Сам погляжу.

По дороге я остановился у стены и стал оттирать с руки засохшую кровь снегом. Под ногтями оставалось тёмное. Я тёр до боли, пока Зюзин не протянул мне платок.

Матвей приехал тем же вечером. Вошёл, обнял меня, и я уткнулся лицом ему в плечо. Он держал крепко, ничего не спрашивая. Алёша вышел и прикрыл дверь.

Я хотел рассказать про Мирона, про дьяка, про обещанный розыск. Вместо этого сказал:

— Я ей не сказал.

Матвей отстранился, чтобы видеть моё лицо.

— Чего?

— Что люблю. Живой не сказал. Всё казалось, она и так знает.

Он посадил меня возле себя. Я говорил долго, сбиваясь: про их будущий разговор с Иваном, про половицу в Лукине, про то, как требовал у лекаря сделать ещё хоть что-нибудь. Матвей слушал. Когда я замолчал, он положил руку мне на затылок и притянул к плечу.

Тогда я заплакал. До этого слёзы выступали от злости, от бессилия, а теперь я сидел рядом с другом и никак не мог остановиться. Аксинья осталась там, под снегом, и всё, что я хотел ей сказать, приходилось говорить ему.

Ночь Матвей провёл у меня. О Димке рассказал позднее: племянник просился с ним, однако остался смотреть за домом. Просил передать, что ждёт меня.

Наутро пришёл вызов к государю.

О моём срыве Грозному сообщили. Он начал с этого и заставил выслушать до конца: задержанного взяли по его приказу, отвечать тому перед назначенными людьми. Если я стану мешать, меня от расспросов отстранят.

Я стоял перед ним с разбитой рукой и вспоминал Мироново лицо.

— Ещё раз не полезу, государь, — сказал я. — Его пославшего найти хочу.

— Для того дьяк и поставлен.

— Мирон имя назвал. Проверить надо, пока тот из слободы далеко не ушёл.

Степан Андреевич, стоявший рядом, сообщил, что на указанном дворе Мирона с приезжим видели. Описание Федьки Кривого получили, сведения о его спутниках собирают. Самого пока не нашли.