Полугород (ЛП), стр. 79

Когда я поднимаюсь на шестой этаж «Виндзора», колючий, тревожный пот выступает у меня на затылке. Все окна в офисах темные, кроме одного. Мне следовало догадаться.

— Наконец-то она соизволила явиться, — выкрикивает Фиона. Понятия не имею, как она поняла, что это я. Возможно, она выучила, как звучит тяжелое, паническое дыхание разочаровывающей помощницы и по совместительству невестки. Слишком специфический навык, но я бы не удивилась.

Я просто хочу покончить с этим. — Привет, — говорю я, заходя в её кабинет.

Но, к моему глубочайшему неудовольствию, мама сидит на кожаном диване Фионы, а Нора примостилась на краю её стола.

— Вив, — приветствует меня мама. Её лицо меняется, когда она видит фингал, который поставил мне Дикон. Сейчас он выглядит лучше, чем несколько дней назад, но припухшая, нежная плоть вокруг глазницы всё еще расцвечена всеми красками павлиньего пера. — Что с тобой случилось?

— Споткнулась о бордюр.

Мать качает главой, прижав пальцы к губам. — Хотела бы я, чтобы ты лучше заботилась о себе.

— Ты выглядишь как член банды «Ангелы Ада», — говорит Нора, изучая мой глаз. — Или как охотница за головами.

Фиона сидит за столом, закрывая какие-то окна на компьютере. Она даже не смотрит на меня.

— Привет, Фиона, — пробую я.

Она не двигается. Это как удар под дых.

Я знаю, как все трое злы на меня за пропуск выставки. Какая-то часть меня хочет просто во всем признаться. После разговора с Питером — о том, как он винит себя восьмилетнего в смерти матери, о том, что он боится сказать Софии — мне хочется быть храброй. Рассказать семье всё. Начиная с того, почему потеря отца ранила меня сильнее, чем кто-либо понимал, и заканчивая тем, что я не пришла на выставку, потому что была слишком занята сражениями не на тех фронтах, отталкиванием лучшей подруги и вымещением многолетней злобы на единственном человеке, который когда-либо понимал, как чертовски трудно быть такой, как я.

Раз Фиона отказывается меня замечать, я переключаюсь на маму и Нору. — Что вы тут делаете?

— Мы ведем Фиону ужинать в «Мэйсон». Отпраздновать успех выставки.

Я киваю, поджав губы. — Поздравляю, Фиона.

Тишина.

И по какой-то причине именно боль в её глазах задевает меня. Не разочарование, не ожидание, не гнев. Я подвела не просто «Виндзор», маму или Нору. Я подвела Фиону. Мне всегда казалось, что Фиона в каком-то смысле верила в меня.

— Фиона, — говорю я, игнорируя любопытные взгляды мамы и Норы. — Мне правда жаль. В ночь выставки я пыталась помочь человеку, который, как я думала, был в опасности. Это не оправдание, но можешь спать спокойно — я наказана сполна.

Наконец она поднимает взгляд. — В этом и смысл увольнения.

— Да, и меня к тому же бросили, и Пенни со мной не разговаривает…

— Бросили? — эхом отзывается мама. — Я думала, вы с Джеймсом расстались еще в прошлом месяце?

Упс. С этим кошмарным разговором я разберусь позже.

Фиона снимает свои огромные очки и трет виски, зажмурившись. — Я не прошу от тебя многого, Вив. Я была не против перерыва, который тебе был нужен, даже если это было ложью. Я никогда не штрафовала тебя за опоздания или ранние уходы.

Мама хмыкает, и я стискиваю зубы, услышав этот звук.

— Я знаю, какой груз лежит на твоих плечах. Ты делаешь всё, что в твоих силах, и для меня, Вив, этого достаточно. Правда. И ты можешь сколько угодно шутить и говорить, что эта работа была пустой тратой времени, но я думаю, она тебе нравилась.

Я борюсь с непривычным уколом в груди. — Нравится… нравилась.

— Часть взросления — это понимание того, что у наших поступков есть последствия.

Тут мама не выдерживает: — Боюсь, Вив никогда не поймет этой концепции.

Это душераздирающее сочетание — я изливаю душу Фионе только для того, чтобы мать высмеяла меня, зная при этом, что она права: я просто продолжаю всё портить и ничему не учусь. И всё же, я годами пыталась искупить последствия одного поступка — или, скорее, бездействия — которое перевернуло всю мою жизнь и заставило мать смотреть на меня так, как она смотрит сейчас. Может, Рид был прав. Может, мое желание спасти Харкер коренилось в мысли, что это как-то искупит то, что я не спасла отца. В этой нелепой погоне я потеряла почти всё, что было мне дорого.

И я сыта по горло. Я устала. Мне надоело ходить вокруг да около. Я поворачиваюсь к маме и спрашиваю в лоб: — Что я такого сделала, что ты меня так чертовски ненавидишь?

У Норы буквально отвисает челюсть. Глаза Фионы впиваются в меня. Лицо матери искажается — лишь на долю секунды в нем мелькает боль — прежде чем она берет себя в руки, встает с дивана и говорит с пугающим спокойствием: — Вы двое, оставьте нас на минуту.

Нора и Фиона выходят из кабинета Фионы как провинившиеся школьницы.

В их отсутствие кажется, что комната разверзлась шире, чем сам Разлом. Мать будто находится в миллионах световых лет от меня, но я не делаю к ней ни шагу.

Долгие, мучительные мгновения мы просто стоим. Она в своих зимне-белых брюках и кашемировом кардигане. Её аккуратные ногти с кремовым лаком. Её идеально ровное каре и кожа, обласканная дерматологами.

И я — в мини-юбке и без пальто. С фингалом. С душой нараспашку.

— Как ты могла подумать, что я тебя ненавижу?

Я молчу, хотя мои руки начинают дрожать. Этот разговор пугает меня сильнее, чем любой девиант, с которым я сражалась.

— Если я строга к тебе, то только потому, что люблю тебя. Если я подталкивала тебя к Джеймсу, то потому, что он может о тебе позаботиться. Я не вижу, чтобы ты могла удержаться на стабильной работе, Вив, а ты? — Она указывает на тот самый кабинет, в котором мы стоим, будто я не знаю, зачем пришла забирать вещи.

— Он передал мне твои слова, — выдавливаю я. — Что он достоин лучшего.

Она поджимает губы. По её оценивающему взгляду я вижу, что она решает, признаваться в этом или нет. Моя мать может быть какой угодно, но она не лгунья. — Джеймс просил у меня совета, когда ваши отношения дали трещину. Он сказал, что мог бы выбрать любую женщину в этом городе, и я с ним согласилась.

Жестокий, болезненный смех вырывается из меня. — Очень мило, мам.

— Но… — продолжает она. — Но я напомнила ему, что ты яростнее, умнее и защищаешь тех, кого любишь, преданнее, чем любая дебютантка в Астере. И он оставался с тобой, пока ты не разбила ему сердце.

— О, прошу тебя.

— Ты не веришь, что он любил тебя, или не веришь, что я заступалась за тебя перед ним?

— Ни в то, ни в другое, если честно.

Её брови сдвигаются. — Всё, что я делала в жизни, Вив, я делала ради того, чтобы у тебя и твоей сестры было всё самое лучшее.

Сквозь стиснутые зубы я бросаю: — Это чушь собачья.

— Следи за языком.

— Ты встречаешься с бездушным миллиардером, чтобы у нас с сестрой было всё «самое лучшее»? Забавно, а мне кажется, это ради твоей карьеры, нет?

— Я не встречаюсь с Каспаром Харлоком. Он спонсирует мою мэрскую…

— Кампанию, я знаю. Не знала, что спонсоры водят своих кандидатов в «Мэйсон» на ужин.

Лицо матери каменеет от гнева. — Мы с ним друзья. У него тоже непростой ребенок. На самом деле он давал мне отличные советы по поводу…

— Непростой ребенок? — Я разражаюсь злым смехом. — Это ты про Нору, я полагаю?

— Вивьен! Ты сейчас стоишь здесь и заявляешь мне, что не делала мою жизнь трудной? Все эти травмы и синяки? — Она указывает на мой подбитый глаз. — Пропущенные занятия в Белэре, отказ от колледжа, хронические опоздания, перепады настроения? В один момент ты угрюмая и холодная, в другой — взрываешься от ярости… Я тоже человек, Вив. К роли матери не прилагалась инструкция. Я делаю всё, что могу.

Её слова ранят гораздо сильнее, чем она планировала. Она перечисляет все причины, по которым ей трудно быть моей матерью, но что хуже все причины, по которым мне трудно быть собой. Я не выбирала это. Я не хочу быть таким человеком. На самом деле, я была готова рискнуть жизнью под смертельным заклинанием, чтобы полностью изменить себя, пока… Пока не случилось всё остальное. С Китти. С Лайрой. С Ридом.