Полугород (ЛП), стр. 78

И мне приходится вариться в осознании того, что помимо потери работы, разочарования семьи и разбитого сердца Пенни, я не смогла спасти ни Лайру, ни Китти, ни кого-либо еще. Не смогла выяснить, кто варит Сирабракс и какие ужасы они запланировали. Каждую ночь мне приходится засыпать с мыслью о том, какой же глупой я была, решив, что Белый Олень — брат Рида — имеет ко всему этому хоть какое-то отношение. Какой глупой я была, доверившись ему, позволив себе влюбиться…

— Вив? — Когда я поднимаю взгляд, Питер хмурится, глядя на меня с другого конца дивана в общей гостиной. — Вопреки расхожему мнению, на экзамене не будет вопросов о деталях отделки камина.

Мы здесь единственные, кто занимается этим вечером, потому что даже в самые темные времена мы остаемся неудачниками без планов на личную жизнь.

— Прости… Просто отключилась на секунду.

— Ты хотя бы закончила тренировочные вопросы?

— Да. — Я смотрю в свою тетрадь. — Что у тебя в седьмом?

Питер изучает свой блокнот. Его выцветшая толстовка с Железным Человеком сложена так, что плейбой-миллиардер выглядит расплавленным.

— У меня — яд из клыка виверны.

— Хм. А я написала «супермаркет».

— …Да, это неправильно.

Я провожу ластиком по странице. Дверь в коридор открывается, и мы с Питером одновременно поднимаем головы: входят две девушки в заснеженных сапогах, с пакетами праздничных покупок. Их волосы идеально уложены, щеки раскраснелись от зимней ночи. Они разражаются взрывами смеха, поспешно поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице Элкфора.

Гнев приливает к моему лицу. — Раздражает, правда?

Питер смотрит на коридор, где скрылись девушки. Потом снова на меня. — Как они посмели притащить свои пакеты в нашу гостиную? Они еще пожалеют об этом дне.

— Девушки пропадают. Школу саботируют. Могли бы проявить хоть каплю уважения.

Но он уже вернулся к своему блокноту, выделяя новый отрывок. Всю последнюю неделю я была невыносима. Я это знаю, Питер это знает, София и Эллиот это знают. По какой-то причине они продолжают проводить со мной время, хотя я этого и не заслуживаю. Камин потрескивает и стреляет искрами. Из одного из динамиков доносится унылый джаз. Я наблюдаю за Питером, пока он усердно работает.

— Прости, — говорю я спустя какое-то время. — За то, что я вся на взводе.

— Не за что извиняться. Тебе сейчас непросто.

— Мы с Пенни называем это «Большой Ой». — Я тереблю уголок блокнота, где краска уже стерлась. Я скучаю по Хаунду, скучаю по Пенни и по нашим сопливым киновечерам.

Мягкая улыбка Питера согревает комнату. — Раз с выставкой покончено, где она думает ты живешь всю эту неделю?

— Я сказала ей, что буду ночевать у Софии, пока она не захочет поговорить. В общем масштабе событий это одна из моих самых безобидных за всю жизнь лжи.

— Может, если бы ты сходила с ними куда-нибудь, тебе стало бы лучше?

Я думаю о Софии и Эллиоте в каком-нибудь баре Астеры. В последнее время кажется, что в городе безопаснее, чем в кампусе. Интересно, пьют ли они, смеются или танцуют? Ни один из них не борется с той острой, жалящей ненавистью к себе, которая съедает меня годами. Вспоминаю наш разговор с Эллиотом в библиотеке. Об их дружбе.

— Как думаешь, они когда-нибудь спали?

Я мгновенно жалею о вопросе. Лицо Питера становится таким бледным, что он почти светится в тусклом свете гостиной. — Боже, надеюсь, что нет.

— Прости. Уверена, ты прав.

— Я стараюсь не думать об этом… больше, чем уже думаю. — Он слегка морщится. — А я думаю об этом почти каждую ночь, когда засыпаю.

— Господи, Питер.

— Я шучу, — говорит он совершенно неубедительно.

— Почему ты ей не скажешь? Питер корчит гримасу, и я отвечаю ему тем же. — Я серьезно.

— Я тоже. Я сирота на домашнем обучении с тягой к вымышленным персонажам. На какой планете такая девушка, как она, посмотрит на парня, как я?

Полагаю, я понимаю, что он имеет в виду. Питер воодушевлен, полон надежд, слишком умен для собственного блага. Я бы никогда не назвала его задротом, потому что люблю его, и потому что у слова «задрот» есть определенный подхалимский, зацикленный на учебе подтекст. Но, пожалуй, любя, я бы назвала Питера «ботаником».

— Твоя мама учила тебя дома?

— Она ценила знания превыше всего. Считала, что сможет обучить меня лучше, чем наша «паршивая» государственная школьная система. Честно говоря, думаю, она просто хотела держать меня поближе к себе.

Это такое милое чувство, что у меня сжимается сердце. — Мне жаль, что тебе пришлось её потерять.

Взгляд Питера падает на блокнот. Он молчит минуту, пока камин щелкает и лижет поленья пламенем. Затем тихо говорит: — Это моя вина.

Его слова ложатся тяжестью мне на грудь. — Что? Почему?

— Она научила меня всему, что касается охоты. И всё же, когда она оказалась лицом к лицу с демоном Выводка, когда он забирал её душу… — Питер судорожно выдыхает и трет глаза. — Я просто стоял там. Смотрел, как это происходит.

— Питер… — Я не нахожу слов. В животе крутит от знакомой боли. — Сколько тебе было лет?

— Восемь. Я никогда не забуду его лицо. Звук его когтей, щелкающих друг о друга… Он отпустил меня потом. Сказал, что жизнь трусливого охотника — участь хуже, чем стать обращенным демоном в преисподней вместе с ней.

Образ маленького Питера, цепляющегося за безжизненное тело матери прежде, чем она рассыплется в прах, разрывает мне сердце. — Ты был смертным. Ты был ребенком. Ты ничего не мог сделать.

— Это ты так себе говоришь? О своем отце?

— Это другое. — Я понижаю голос, хотя знаю, что мы одни. — Я — эон. У меня уже тогда были все способности. Я должна была суметь помочь ему. Я должна была успеть вовремя…

— Можешь представить, каково им было? Тренировать нас сражаться, зная, что однажды им придется нас оставить? Зная, что их работа — подготовить нас к той же участи? По крайней мере, ты сделала что-то со всем тем, чему научил тебя отец. Сражалась с девиантами, спасала людей… — Смех Питера звучит торжественно и горько. — А я даже не могу сказать девушке, что она мне нравится.

Мое сердце сжимается; мне интересно, знает ли София на каком-то уровне о его чувствах. Любой может увидеть, как Питер смотрит на неё. — Она действительно дорожит тобой, ты же знаешь.

— Знаю. Но, честно говоря, Эллиот был прав в тот день, когда сказал, что Китти была моим единственным другом. С тех пор как она… — Его губы опускаются. — Ушла или не ушла… После неё и мамы вы — всё, что у меня есть. Я бы не хотел это испортить.

Я знаю, каково это — попробовать что-то и получить катастрофический результат. На самом деле, у меня богатый выбор: попытка встречаться с Ридом, попытка разгадать тайны этого места, потеря работы, которая мне вообще-то нравилась…

— Черт. — Я встаю и хватаю телефон и сумку.

— Что такое?

— Я должна была забрать свои вещи из «Виндзора», прежде чем они закроются на День благодарения. — Проверяю время. Почти шесть. — Я просто воспользуюсь вратами и быстро вернусь.

— Без проблем. Я и примерно шесть тысяч страниц конспектов будем ждать тебя здесь.

Я смотрю на Питера, на его добрые глаза, и понимаю, что не лгу, когда говорю: — Повезло мне.

***

Я бреду по кампусу в одном лишь безразмерном свитере и короткой юбке, дрожа так сильно, что стук зубов начинает меня бесить, и я оставляю рот приоткрытым, будто у меня сильная простуда. Я оставила свое длинное пальто в гостиной, но я слишком тороплюсь, чтобы возвращаться за ним. И, честно говоря, во мне проснулся мазохизм. Я заслужила этот кусачий ветер на своих ногах. Я хочу чувствовать себя так же паршиво физически, как и в своей пустой душе. Образ Фионы, которая уходит на ночь и проходит мимо моего заваленного хламом стола, заставляет мой желудок сжиматься. Я буквально слышу её внутренний монолог: «Вив не может даже вовремя прийти за вещами после того, как её уволили. Скатертью дорожка». От мысли о её разочаровании глаза жжет. А может, это всё воющий ветер.