Полугород (ЛП), стр. 72

Слезы текут по лицу Пенни.

— Это отличное имя для пуделя.

— Ты можешь перестать быть такой милой хотя бы на пять минут? — спрашивает София с набитым спагетти ртом.

— Мне так жаль, Пен, — говорю я.

— Всё в порядке.

Она шмыгает носом, и София возвращает ей миску и вилку. Пенни отправляет в рот еще один кусок.

— Что вы делаете сегодня вечером? Мы могли бы посмотреть кино?

Мы с Софией переглядываемся, и я пытаюсь придумать самый легкий способ ей отказать. Она и так сейчас слишком хрупкая.

— Не обязательно романтическое, — добавляет Пенни, заправляя светлые волосы за уши.

— Пенни, мы…

— Идем в «Лихорадочный сон», и ты идешь с нами.

Если бы мои глаза были кулаками, София была бы уже в нокауте.

— Пенни не хочет идти в клуб.

Пенни глубже зарывается в кровать.

— Я не совсем подходящий материал для клубов.

Мое облегчение почти осязаемо.

— Видишь?

— Глупости. Ты молодая, сногсшибательная и теперь снова свободная. Это и есть определение клубного материала. Такие заведения строят именно для тебя.

Я её придушу.

— София, можно тебя на минуту? В коридор?

София слезает с кровати с капризным стоном, будто её собираются посадить под домашний арест. Она идет за мной по коридору, пока мы не оказываемся на безопасном расстоянии, чтобы Пенни нас не слышала.

— Что ты творишь? Мы не можем взять Пенни на разведывательную миссию в чертов «Лихорадочный сон».

— Ты можешь расслабиться? Клуб каждую ночь забит обычными смертными девушками, точь-в-точь как Пенни. С ней всё будет в порядке, пока мы рядом, чтобы её защитить. Как ты и сказала, это просто разведка. И, может быть, немного танцев.

— Тебе вообще на всё плевать? Безопасность Харкера под угрозой. Кто-то пытается сварить Сирабракс. Пропали две девушки — они могут быть мертвы.

Лицо Софии каменеет.

— Да, и мы, вероятно, тоже скоро будем мертвы. Такова природа нашей работы, детка. А пока твоей лучшей подруге плохо, и ты ей нужна. Ты хочешь оставить её здесь рыдать над фильмами Николаса Спаркса и поглощать спагетти в промышленных масштабах? Я едва знаю эту девушку, и даже я этого не хочу.

Я ненавижу то, что она права. Ненавижу то, что уделяю Пенни гораздо меньше времени, чем она заслуживает. Ненавижу то, что попытка выяснить, что происходит в этой школе, скорее всего, означает, что я оставлю её и всех остальных слишком рано, так же, как мой папа оставил меня.

— Мы еще не уверены, что за всем этим стоит Белый Олень. Мы не знаем, девиант ли он и будет ли он вообще там, — добавляет София. — Ты думаешь, он торчит в собственном клубе каждую ночь?

Пенни очень расстроилась, когда я чуть не исключила её из похода за покупками на Хэллоуин. А сейчас она ранена и уязвима… Мой взгляд опускается, пока я обдумываю всё это.

Приманка, которую дал мне Рид, поблескивает на моем запястье. И в голове формируется идея. Та, которой пока придется ограничиться.

— Ладно. Но никакого мака рядом с Пенни.

— Само собой. Я бы никогда не стала упарываться на разведывательной миссии.

Она разворачивается на каблуках, и мы идем обратно в комнату Пенни.

— Так, хватит киснуть, — говорит София. — Мы идем гулять.

Глаза Пенни загораются, и она ставит миску с пастой на тумбочку.

— Правда?

— Правда. И у меня есть для тебя подарок, — говорю я ей, снимая приманку со своего запястья и протягивая её Пенни.

Она берет изящный браслет с шармами, разглядывая каждую морскую безделушку и висящий самоцвет.

— Он прекрасен. Браслет в честь расставания?

— Браслет для силы в трудные времена.

Заплаканная улыбка Пенни сжимает мне сердце.

— Вставай, вставай, — подгоняет София, откидывая одеяло со стороны Пенни. — Показывай шкаф. У такой богатой девочки, как ты, должна быть убийственная коллекция туфель на шпильках.

***

Такси высаживает нас почти за квартал из-за хаоса перед «Лихорадочным сном». Девушки толпятся на тротуаре в платьях настолько коротких, насколько и прозрачных, и на каблуках выше, чем мои лодыжки когда-либо смогли бы выдержать. И мужчины — одни в костюмах, с зачесанными назад волосами, типы из «старых денег», которые, как я представляю, вырастут в маленькие копии Стэна и Каспара; другие — артистичные, авангардные, татуированные и с крашеными волосами. Высокопрофильные диджеи, ультрамодные художники.

Очередь на вход обвивает здание в индустриальном стиле, в котором, кажется, восемь или девять этажей. Желающие попасть внутрь выплескиваются на проезжую часть; оранжевые конусы преграждают путь сигналящим машинам и разъяренным таксистам, которым следовало бы знать город достаточно хорошо, чтобы избегать этого участка в субботу вечером. Луна стоит высоко, воздух пропитан сигаретным дымом и резким запахом пролитого алкоголя.

Мы с Софией зажимаем Пенни между собой, сцепившись руками, и ковыляем по тротуару на каблуках. Я чувствую себя частью трио из шпионского фильма. София с её бесконечно длинными локонами медного оттенка и золотыми серьгами-кольцами в сочетании с широкими брюками и подходящим топом-хатлером. Пенни с её объемной укладкой, приманкой-браслетом сирены и нежно-голубым платьем, оставшимся с праздничного ужина в честь её дня рождения. И я — в асимметричном белом комплекте из юбки и топа Софии.

Юбка свисает с моих бедер под углом: с одной стороны завышенная талия, с другой — скос ниже тазовой кости. Мне не нравится, что ткань настолько прозрачная, что сквозь неё видны белые трусики, которые я надела вниз, но то, как она сверкает, просто необыкновенно. Каждый уличный фонарь и свет фар заставляют весь ансамбль мерцать нежными радугами, похожими на россыпь пузырьков на ярком солнце. Топ такой же — с вырезом «лодочка», без рукавов, укороченный выше пупка; он настолько прозрачен, что любой бюстгальтер под ним выглядел бы громоздко, поэтому я предпочла белые наклейки на грудь в форме сердечек, принадлежащие Софии. Один из редких случаев, когда я была благодарна за свое членство в «Комитете малюсенькой груди». И Софии тоже, полагаю.

Когда я пытаюсь направить нас троих в конец очереди, София говорит:

— Не глупи.

И тащит нас — даже Пенни, которая «не верит в концепцию прохода без очереди» — прямо вперед, проталкиваясь локтями мимо заоблачно высоких моделей и мужчин в золотых цепях. На нас бросают столько злобных взглядов, что я запускаю руку в сумочку, чтобы почувствовать, как кинжалы покалывают кончики пальцев. Поскольку в этом почти голом наряде не так много места, чтобы спрятать оружие, я запихнула их в блестящую черную сумку на ремне, которую прижала локтем.

Но София выводит нас вперед без потасовок и кошачьих драк. Вышибала — жилистый парень с черными как ночное небо волосами до плеч и полным безразличием в фиолетовых кошачьих глазах. Моё тело вибрирует в его присутствии. Вампир, возможно. «Ни следа девиантной активности», ага, как же.

Но, увы, этот парень — не сегодняшняя цель. По крайней мере, я так думаю. София говорит ему что-то, чего я не слышу из-за толпы и пульсирующей внутри музыки. Хотя каменное выражение лица вампира-вышибалы не меняется, он ставит нам печати в виде мерцающих белых рогов и впускает внутрь, подняв красный бархатный канат.

— Как ты это сделала? — спрашивает Пенни, когда стальная дверь распахивается перед нами.

— Мы с Базом давние знакомые, — шутит София.

Должно быть, она никогда не видела его клыков. Интересно, что она подумает, когда я скажу ей, что он пьет кровь вместо джина с тоником.

Не знаю, почему я ожидала, что «Лихорадочный сон» будет низким и обтекаемым. Никакое сочетание ночных клубов Полугорода не могло подготовить меня к тому, что мы обнаружили, переступив порог.

Здание действительно может быть высотой в девять этажей, но других этажей в нем нет. Только этот один зал под взмывающим ввысь потолком, от которого слабеют глаза; он настолько высоко, что мне приходится запрокинуть голову до отказа, чтобы охватить его целиком. Резные бетонные колонны выстроились по обе стороны клуба, поддерживая арки, которые тянутся к крыше и окружают одурманенных гуляк. Это больше похоже на промышленный склад, чем на ночной клуб, но внутри него бурлит что-то смутно древнее. С этими колоннами, греческой каменной кладкой и кавернозной крышей всё выглядит так, будто вы решили устроить рейв в Акрополе. А в самом центре — сцена для диджея, поднятая слишком высоко, чтобы посетители могли до неё дотянуться, подсвеченная со всех сторон, как святой, сияющий алтарь.